Было это в ноябре. Помню, как сейчас - сидела я в медпункте, заполняла карточки. За окном дождь моросил, серый такой, нудный. Калитка скрипнула, и вошла ко мне Ольга Кравцова с дочкой своей, Машенькой. Девочке тогда годиков восемь было, худенькая, светленькая, коса до пояса. А глаза - серые, как то небо за окном.
- Семёновна, - говорит Ольга, и голос у неё дрожит, как струна на ветру. - Посмотри Машу. Кашляет вторую неделю, слабость какая-то. Утром встать не может, в школу не пустила сегодня. Думала - простуда, малиной поила, а оно видишь как... Не помогает.
Послушала я девочку, температуру померила. Вроде ничего страшного, но что-то меня кольнуло. Опытом, знаете, чувствуешь - не то всё.
- Ольга, - говорю, - а на анализы бы вам съездить в район. Просто так, для спокойствия.
Она кивнула, взяла направление. Машенька молчала, только на мои часы старые смотрела - там кукушка выскакивала каждый час.
Через неделю Ольга вернулась. Одна. Села на стул в медпункте и сидит, руки на коленях сложила. А они у неё дрожат, как осиновый лист.
- Семёновна, - говорит еле слышно, - у Машки лейкоз.
Знаете, бывает так, что слова слышишь, а до сознания они не сразу доходят. Я смотрела на Ольгу, на её белое лицо, на губы, что тряслись, когда она говорила, и чувствовала, как холод по спине пополз.
- Врачи сказали - нужна пересадка костного мозга. Искать донора. А я одна, муж пять лет как умер, родни никакой. Проверили меня - не подхожу. Маше говорили, что у неё малокровие просто, чтоб не пугать. Семёновна, что мне делать?
Села я рядом с ней, обняла. А что скажешь? Слова все какие-то пустые, ненужные казались. Мы просто так сидели, молча. За окном дождь стучал по стеклу, ходики на стене тикали, а мир словно остановился.
Машеньку положили в областную больницу. Ольга металась между селом и городом - тут огород, корова, а там дочка, умирающая. Я видела, как она на глазах таяла, сохла, как осенний лист. Глаза провалились, руки тряслись. Приезжала она раз в неделю - то за справкой, то просто поплакать.
- Донора не находят, - говорила она, комкая в пальцах мокрый платок. - В базе никого подходящего нет. Машка спрашивает, когда домой. А мне что ответить?
Я заваривала ей душицу с мятой, садилась рядом. Молчали больше, чем говорили. Что тут скажешь? Я ведь фельдшер деревенский, не волшебница. Могу температуру сбить, перевязку сделать, укол поставить. А тут... тут я бессильна была.
В декабре Машеньку отпустили домой на неделю. Ольга привезла её вечером. Я как увидела девочку - сердце оборвалось. Худющая, бледная, под глазами синяки. Косу остригли. Но глаза те же - серые, тихие.
- Семёновна, - говорит Машенька, - а вы котёнка видели? У Петровых кошка окотилась, три котёночка. Один рыженький такой, с белым пятнышком на груди.
- Видела, милая, - отвечаю. - Хорошенькие они.
- Мама обещала, что когда я выздоровею, мы его возьмём. Я уж и имя придумала - Надежда. Красиво ведь?
Ольга отвернулась к окну. Плечи у неё задрожали.
Ох, и тяжело было смотреть на это всё, милые мои. Машенька ходила по деревне, заходила к соседям - прощалась, хоть сама того не понимала. Все знали уж, что с девочкой. Село небольшое, тайн не бывает. Бабы пекли ей пирожки, дядя Вася-пасечник мёду принёс, тётя Клава вязаную шапочку связала - мягкую, тёплую.
А Машенька всё о котёнке говорила. Каждый день к Петровым бегала, на крылечке сидела, котят гладила. Рыженький к ней особенно тянулся - мурлыкал, лапками перебирал.
Вечером, накануне отъезда обратно в больницу, пришла ко мне Ольга. Села, молчит. Я смотрю - что-то не так.
- Семёновна, - говорит наконец, - я решила. Если Машка... если она не вернётся, я тоже не хочу оставаться. Смысла нет. Одна корова - соседям отдам, дом - пусть стоит. А я... я к ней пойду.
Знаете, дорогие мои, бывают моменты, когда понимаешь - сейчас всё решается. Либо человека удержишь, либо потеряешь навсегда.
- Ольга, - говорю строго, - а кто котёнка кормить будет? Маша ведь имя придумала - Надежда. Ты что, бросишь Надежду?
Она на меня посмотрела, будто не понимает.
- Какого котёнка?
- Того, рыженького. Ты же обещала, что как Машенька выздоровеет - возьмёте его. Или ты слово своё не держишь?
Что-то дрогнуло у неё в глазах.
- Но ведь она не... донора нет, Семёновна.
- Ищут ещё. А ты давай, бери котёнка. Пусть он там живёт, место греет. Машеньке знать надо: раз Надежду её берегут, кормят - значит, и саму её домой ждут. Обязательно ждут. Нельзя дом пустым оставлять, Оля.
На следующий день, перед самым отъездом, Ольга с Машенькой зашли ко мне попрощаться. Девочка прижимала к груди рыженький комочек. Котёнок пищал тоненько, но не вырывался.
- Семёновна, смотрите! Мама разрешила! Надежда теперь дома меня ждать будет. Правда ведь, мам?
- Правда, доченька.
Я погладила котёнка по мягкой шёрстке, потрепала Машеньку по щеке.
- Ты езжай спокойно, милая, лечись. А за Надеждой я пригляжу, обещаю.
Уехали. А я стою у окна, смотрю им вслед и думаю: господи, за что детям такое? Ведь если есть ты где-то там, на небесах, неужто не видишь?
Январь был долгий. Февраль ещё длиннее. Ольга звонила раз в неделю - донора нет, Машенька слабеет, врачи качают головами. А я по ночам не спала, всё думала - неужели правда нет никого? Во всей стране, во всём мире?
В марте случилось чудо. Нашли донора. Паренёк студент из Кирова, девятнадцать лет всего. Подошёл идеально.
Операция назначена на апрель. Ольга приехала в село на три дня - корову продать, дом закрыть, вещи собрать. Нужны были деньги - много денег. На лекарства дорогие, на реабилитацию, на проживание Ольге в чужом городе. Сумма для деревни неподъёмная.
Село, знаете, как один человек, живёт. Кто сколько мог - несли. Тётя Клава пенсию свою отдала, дядя Миша от продажи поросят деньги принёс. Даже пьяница Колька, что по миру ходит, принёс смятую тысячу - нашёл где-то, говорит.
Я смотрела на них, на этих простых, часто грубых людей, и понимала: вот она, настоящая любовь. Не в словах, а в делах.
Операция длилась восемь часов. Ольга звонила мне каждые полчаса, голос дрожал.
- Семёновна, ещё не вышли. Боюсь.
- Держись, Оленька. Держись.
Когда всё закончилось, я услышала в трубке её рыдания. Сердце в пятки ушло.
- Ольга! Что? Что случилось?
- Семёновна... - всхлипывала она. - Семёновна, врач сказал... сказал, что всё прошло хорошо. Машенька справилась. Она живая, Семёновна!
Я опустилась на стул. Руки тряслись так, что еле трубку удержала. А по лицу текли слёзы - сами, я и не заметила когда.
Но радоваться было рано. Началось самое страшное - ожидание. Приживётся ли, не начнётся ли отторжение? Месяц Машенька лежала в реанимации. Ольга не отходила, спала на раскладушке в коридоре.
Я звонила каждый день. Иногда Ольга брала трубку, иногда нет - значит, плохо было. В такие моменты я сидела в медпункте, смотрела в окно и думала: сколько же силы нужно матери, чтобы не сломаться? Сколько веры?
В конце мая позвонила Ольга. Голос уставший, но спокойный:
- Семёновна, нас из бокса выписали!
Я аж подпрыгнула:
- Домой едете?!
- Нет, - вздохнула она. - Врачи сказали, надо ещё всё лето тут пробыть, под присмотром, на дневном стационаре.
Всё лето мы селом посылки им собирали. Кто ягоду, кто варенье, кто копеечку малую. Чтобы знали: их тут не забыли.
Вернулись они только в сентябре, на самое Бабье лето.
День стоял - золото с лазурью. Воздух прозрачный, паутинки летают, астрами пахнет и дымком.
Автобус остановился у клуба, и вышла Ольга, а за ней - Машенька. Я не узнала её сразу. Пополнела, порозовела. На голове пушок светленький пробивался. Глаза блестели.
- Семёновна! - крикнула она и кинулась ко мне.
Я обняла её, прижала к себе. Ольга стояла рядом, плакала и улыбалась одновременно.
- Семёновна, а Надежда как? Вы за ней присматривали?
- Присматривала, милая. Она тебя ждёт.
Мы пошли к ним домой. Калитку открыли - и тут из сеней выскочила рыжая кошка. Уже большая, пушистая. Увидел Машеньку и заорала благим матом. Она села на корточки, расплакалась, обняла её.
- Надежда, Надеженька... Я же говорила, что вернусь!
Вечером всё село сошлось у Кравцовых. Столы накрыли прямо во дворе, под старой яблоней. Тётя Клава пирогов напекла, дядя Вася мёду принёс, кто-то самогонку притащил. Сидели до темноты, говорили, смеялись. Машенька бегала между столами с кошкой на руках, показывала всем.
А я сидела на лавочке, смотрела на эти лица - простые, добрые - и думала: вот она, жизнь настоящая. Где люди друг за друга горой стоят. Где чужого горя не бывает. Где имя котёнку дают не просто так, а потому что Надежда - это единственное, что у нас остаётся, когда всё остальное рушится.
Смотрю я сейчас на Машеньку - и не верится... Вытянулась, расцвела - настоящая русская красавица. Коса снова отросла, толстая, тяжелая, золотом на солнце отливает - ниже пояса уже! В девятый класс нынче пошла. Учится - на одни пятерки, гордость школы.
Вот такая история, родные мои. Выходит, и правда: пока есть ради кого возвращаться, любая беда отступает.
А вы как думаете? Правда ли, что наши меньшие братья - болезни на себя берут и от беды отводят? Бывало ли у вас такое?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.