Туман стелился низко, лип к ногам, обвивал щиколотки холодными мокрыми пальцами. Александра ступала след в след за Всеволодом, стараясь не провалиться в рыжую, ржавую жижу. Кочки хлюпали под сапогами, воздух стоял тяжелый, сладковатый — пахло гнилью, тиной и чем-то еще, чем-то живым, что ворочалось в глубине, не желая показываться на свет.
— Долго еще? — спросила она шепотом.
— К полудню дойдем, — ответил Всеволод, не оборачиваясь. — Если успеем.
— До полудня?
— До того, как нас найдут.
Он не объяснил, кто их должен найти. Она не стала спрашивать.
Сосны вокруг стояли мертвые — стволы обугленные, ветви голые, корни торчат из воды, как скрюченные пальцы утопленников. Солнце сюда не пробивалось, даже в полдень здесь царили сумерки.
Александра сжала рукоять меча. Металл холодил ладонь, но не приносил спокойствия.
— Всеволод, — сказала она. — Та, что сделала тебя… кто она?
Он шел молча долго, так долго, что она решила — не ответит.
— Она была человеком, — сказал он наконец. — Когда-то.
— Что случилось?
— То же, что со мной. Ее поймали, пили ее кровь, мучили. А потом она выпила их кровь — и стала тем, что есть. Сильнее их. Старше. Злее.
— Она могла бы уйти.
— Могла. Не захотела. — Он помолчал. — Она сказала: «Я слишком долго была жертвой. Теперь я буду той, кого боятся».
Александра промолчала.
Тропа уходила вглубь, в самую чащобу, где даже туман, казалось, боялся стелиться. Всеволод остановился у старой, покосившейся сосны. На коре темнели глубокие борозды — не звериные когти, нет. Кто-то чертил знаки, непонятные, злые, чужие.
— Здесь, — сказал он. — За этим деревом.
— Что там?
— Курган.
Она выглянула из-за ствола.
Среди болота, на единственном сухом островке, чернел холм. Невысокий, поросший полынью и крапивой, с провалом на вершине — будто кто-то разворошил старую могилу и не потрудился зарыть обратно.
— Там вход, — сказал Всеволод. — Я пойду первым.
— Вместе, — отрезала она.
Он взглянул на нее. Темные глаза его были спокойны — впервые за эту долгую, страшную ночь.
— Хорошо, — сказал он. — Вместе.
Внутри пахло землей и смертью.
Сырые стены, корни, пробившиеся сквозь глину, низкий свод, который давил на плечи. Александра шла, пригнувшись, держа меч наготове. Сердце колотилось где-то в горле.
— Здесь никого, — прошептала она.
— Есть, — ответил Всеволод. — Ждут.
Они прошли глубже. Ход расширился, превратился в подземную залу — грубо обтесанные камни, земляной пол, в центре — каменное ложе, застеленное шкурами.
На этом ложе лежала она.
Александра ожидала увидеть чудовище. То, что предстало перед ней, было хуже.
Женщина. Красивая, бледная, с длинными черными волосами, разметавшимися по подстилке. Лицо белое, как пергамент, губы алые, веки полуопущены. Она спала — или притворялась спящей.
— Ты пришел, — сказала она, не открывая глаз. — Я знала, что придешь.
Голос ее тек, как мед — тягучий, сладкий, смертельный.
Всеволод поднял меч.
— Ты убила их, — сказал он. — Отца. Старуху. Они не были твоими врагами.
— Они были твоими, — ответила женщина, открывая глаза. — Значит, моими.
Глаза у нее были желтые. Не такие, как у теней в лесу — глубже, старше, мудрее. В них плескалась вечность.
— Ты должен благодарить меня, — сказала она. — Я освободила тебя. Я дала тебе силу. Я сделала тебя бессмертным.
— Ты сделала меня чудовищем.
— Чудовище — это тот, кто убивает без нужды. А ты? Ты три года пил кровь и не тронул ни одного невинного. Ты сильнее меня, Всеволод. Ты всегда был сильнее.
Она медленно поднялась с ложа. Шкуры сползли, открывая бледное, совершенное тело — ни шрама, ни родинки, ни следа времени.
— Я ждала тебя, — сказала она. — Три года. Знала, что вернешься. Не за местью — за ответами.
— Мне не нужны твои ответы.
— Нужны. — Она шагнула ближе. — Кто ты теперь? Человек или зверь? Живой или мертвый? Чей ты, Всеволод?
Он молчал.
— Ты ничей, — ответила она за него. — Но можешь стать моим. Вернись. Мы будем править этим лесом. Этими землями. Мы будем бессмертны.
— Я уже пробовал быть бессмертным, — сказал он. — Это скучно.
Он шагнул вперед, занося меч.
Она улыбнулась.
— Глупый, — сказала она. — Ты не можешь убить меня. Я — твоя мать.
— Мать не пьет кровь своих детей.
— А ты не убивал своих врагов?
— Ты не враг. Ты — ошибка. Которую я исправлю.
Серебряный клинок рассек воздух.
Она увернулась — легко, будто играючи. Отпрыгнула к стене, зашипела, и в этом исчезла вся ее красота, осталась только звериная, древняя злоба.
— Ты пожалеешь! — взвизгнула она. — Я рожу новых! Я нашлю на твою деревню тысячу тварей! Я выпью кровь каждого, кого ты любишь!
Он ударил снова.
И снова.
И снова.
Она уворачивалась, шипела, царапалась — но серебро жгло ее, оставляло на белой коже черные, дымящиеся раны. Силы ее таяли.
— Помоги мне! — вдруг крикнула она, глядя мимо Всеволода. — Помоги, дочь!
Александра вздрогнула.
— Что?
— Ты не знала? — Женщина рассмеялась — страшно, надрывно, захлебываясь кровью. — Он не сказал тебе? Я была человеком. У меня была семья.
Александра замерла.
— Это ложь, — сказала она.
— Спроси его. — Женщина улыбалась, и кровь текла по ее подбородку, черная, густая. — Спроси, чью кровь он пил, когда убежал от тех, кто сделал его. Спроси, почему он вернулся именно в вашу усадьбу. Случайно? Или его тянуло туда, где он уже однажды пировал?
Всеволод стоял неподвижно. Меч опустился.
— Видишь, — прошептала она. — Он убил твою мать. И твоего отца. И твою сестру. А теперь пьет твою кровь. И ты называешь это любовью?
— Замолчи, — сказала Александра.
— Он чудовище. Таким же стал, как я. И ты его спасаешь. Кормишь. Греешь своей грудью. — Женщина закашлялась, выплюнула сгусток черной крови. — Ты предала их память.
— Замолчи, — повторила Александра.
— Они смотрят на тебя с небес и плачут. Дочка кормит убийцу. Дочка спит с убийцей. Дочка любит убийцу.
— Я СКАЗАЛА — ЗАМОЛЧИ!
Она ударила мечом.
Не серебряным — своим, отцовским, с широкой гардой и потертой рукоятью. Ударила наотмашь, со всей силы, вложив в этот удар всю боль, всю ярость, все три года ожидания и одну ночь счастья.
Клинок вошел в грудь женщины.
Та упала на колени. Посмотрела на Александру — и в желтых глазах ее не было злобы. Только усталость. Только покой.
— Спасибо, — прошептала она. — Дочка.
И рассыпалась прахом.
В кургане стало тихо.
Александра стояла над грудой пепла, сжимая меч. Руки ее дрожали. Лицо было белое, как мел.
— Александра, — позвал Всеволод.
Она не ответила.
— Я не помнил, — сказал он. — Клянусь. Я не знал, кто они. Я не знал, что та женщина… я не знал, что ты…
— Ты пил кровь невинных, — сказала она не своим голосом. — Ты убивал. Ты три года пил кровь зверей и людей, и даже не помнишь, сколько их было.
— Я не хотел…
— Ты не хотел. Ты не помнил. Ты не знал. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы. — А я? Я знаю. Я помню. И я все равно тебя люблю. Что со мной не так?
Он шагнул к ней.
— Не подходи, — сказала она.
Он остановился.
— Не подходи ко мне, — повторила она. — Не сейчас.
Она стояла посреди кургана, сжимая меч, которым только что убила чудовище. Вокруг валялись обглоданные кости, иссохшие шкуры, следы многолетнего пиршества.
Всеволод смотрел на нее. В глазах его не было обиды — только боль. Та самая, с которой он жил три года.
— Ты права, — сказал он тихо. — Я убивал. Я не помню лиц, не помню имен, но я знаю, что они были. И ничем этого не искупить.
Она молчала.
— Но ту женщину, — он кивнул на прах, — я не убивал. Она лгала.
Александра подняла голову.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я помню ее, — сказал он. — Она была здесь, в этом кургане, когда меня сюда притащили. Она уже тогда была маткой. Она мучила меня три дня, пила мою кровь, учила быть как она. А когда я вырвался и бежал, она смеялась мне вслед. — Он помолчал. — Она умела врать. Это ее главное оружие.
Александра смотрела на пепел.
— Она сказала, что я ее дочь.
— Она сказала так, потому что знала: это ранит тебя больнее меча. Она хотела, чтобы ты возненавидела меня. Чтобы осталась здесь, с ней. Чтобы стала такой же.
— Откуда ты знаешь, что это ложь?
— Потому что твоя мать умерла, когда ты была маленькой, — сказал Всеволод. — Митрий помнил. Твой отец рассказывал ему: жена его сгорела в пожаре, когда Саше было пять лет. Он сам ее хоронил. Своими руками.
Александра замерла.
Она помнила. Могилка на взгорке, за церковной оградой, береза, посаженная отцом. Материнское лицо на старой иконе..
— Я… — Она запнулась. — Я забыла. На миг. Она говорила так убедительно…
— Она питалась чужими воспоминаниями, — сказал Всеволод. — Выпивала кровь и забирала память. А потом врала, переплетая правду с ложью так, что никто не мог отличить.
Александра опустила меч.
— Я поверила ей, — сказала она тихо. — На миг я поверила, что ты убил мою мать.
— Ты не виновата.
— Я должна была знать. Я должна была помнить.
— Ты хотела, чтобы это было правдой, — сказал Всеволод. — Потому что тогда у тебя был бы повод меня ненавидеть. А ты не хочешь ненавидеть. И это тебя пугает.
Она подняла на него глаза.
— Ты читаешь мои мысли?
— Нет. — Он покачал головой. — Я просто знаю, каково это — ненавидеть себя за то, что любишь.
Она долго смотрела на него.
Потом шагнула вперед и уткнулась лицом ему в грудь.
— Я устала, — сказала она глухо. — Я так устала бояться, сомневаться, не знать…
Он обнял ее. Осторожно, будто она была сделана из хрупкого стекла.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже устал.
— Что нам теперь делать?
— Похоронить отца. Похоронить Марфу. Сжечь этот курган, чтобы даже памяти не осталось. А потом…
— Потом?
— Потом жить, — сказал он. — Долго. Может быть, слишком долго. Но вместе.
Она отстранилась, посмотрела ему в лицо.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
— Не уйдешь?
— Нет.
— Не дашь мне умереть?
— Нет.
— Будешь терпеть меня, даже когда я злая и неразумная?
Он усмехнулся — впервые за эту ночь.
— Я терпел три года в лесу, питаясь мышами и мечтая о твоем голосе. Думаешь, я не стерплю твоего дурного настроения?
Она улыбнулась сквозь слезы.
— Дурак, — сказала она.
-Знаю...
— Я тебя люблю, — сказала она. — И ненавижу за это. И ничего не могу с собой поделать.
— Не надо, — ответил он. — Ничего не делай. Просто будь.
Она кивнула.
И они вышли из кургана вдвоем.
Отец лежал на столе, накрытый белым полотном.
Марфа — рядом, на лавке, руки сложены на груди, платок сбился набок. Александра поправила его, долго смотрела в лицо старухи — спокойное, умиротворенное, будто она просто уснула и не проснется.
— Я вырою могилы, — сказал Всеволод. — У церкви, рядом с матерью.
Александра кивнула.
Он взял лопату и вышел.
Она копала вместе с ним.
Молча, в четыре руки, взрывая тяжелую осеннюю землю. Руки стерла в кровь, но не чувствовала боли. Всеволод отбирал лопату, отсылал ее в дом — она возвращалась и снова вставала рядом.
Так они копали до вечера.
Когда две могилы были готовы, Александра опустилась на колени между ними и заплакала.
Всеволод стоял позади.
— Я не знаю, как без них, — сказала она. — Отец… Марфа… Они всегда были. С самого рождения.
— Знаю.
— Что мне теперь делать?
— Жить, — ответил он. — Дальше.
— А если я не хочу?
— Захочешь. Потом.
Она подняла на него красные, опухшие глаза.
— Ты так говоришь, будто знаешь.
— Я три года не хотел жить, — сказал он. — Каждое утро просыпался и думал: зачем? Каждую ночь надеялся не проснуться. А потом увидел тебя на дороге. И захотел.
Она молчала.
— Ты нужна мне, Александра, — сказал он. — Не для того, чтобы пить твою кровь. Не для того, чтобы спасать меня. Просто — ты. Живая, упрямая...та, что вышла под дождь к чужому человеку с мечом. Та, что поверила в меня, когда я сам в себя не верил.
Она смотрела на него.
— Если ты уйдешь, — сказал он, — я тоже уйду. Не потому что умру. Потому что незачем.
Она протянула руку, коснулась его щеки.
— Останься, — сказала она. — Я прошу.
Он накрыл ее ладонь своей.
— Останусь.
Хоронили на рассвете.
Батюшка из соседнего села — старый, глуховатый, с трясущимися руками — отпевал быстро, будто торопился уйти. Косился на Всеволода, крестился украдкой, но ничего не сказал.
Кроме них двоих, на погосте никого не было.
Когда гроб отца опустили в землю, Александра бросила горсть сухой глины. Когда засыпали Марфу — бросила еще одну.
— Простите, — сказала она. — Не уберегла.
Ветер трепал ее платок, выбивал волосы из-под косынки. Всеволод стоял рядом, не приближаясь, не отходя.
— Что теперь? — спросил он.
Она долго смотрела на два свежих холма.
— Ты говорил, их логово — не только курган. Ты говорил, у них есть гнезда по всему лесу.
— Есть. Много.
— Мы найдем их, — сказала она. — Все до одного. Выкурим, вырежем, сожжем. Чтобы ни одна тварь не вышла больше к людям.
Он посмотрел на нее.
— Ты не обязана.
— Обязана, — ответила она. — Отец погиб из-за них. Марфа погибла из-за них. И ты… — Она запнулась. — Ты стал тем, кем стал, из-за них. Я хочу, чтобы они заплатили.
— Они заплатят, — сказал Всеволод. — Но если мы пойдем туда вместе, обратной дороги не будет. Ты станешь такой же, как я.
— Ты про кровь?
— Про всё. Ты увидишь такое, от чего не отмыться. Ты будешь убивать — не в горячке боя, а хладнокровно, одно за другим. Ты возненавидишь их так сильно, что эта ненависть въестся в тебя и останется навсегда.
— А ты? — спросила она. — Ты уже прошел через это.
— Прошел.
— И ты ненавидишь?
Он помолчал.
— Ненавижу, — сказал он. — Себя. Их. Ту, что лежит в кургане. Каждую тварь, которую не успел убить. Я ношу это в себе каждый день.
— И как ты с этим живешь?
— Плохо, — ответил он. — Но живу.
Она кивнула.
— Значит, и я научусь.
Три дня они готовились.
Всеволод точил мечи. Александра перебирала отцовские запасы — серебряные ложки, оклады с икон, старый нательный крест из литого серебра. Всё, что могло стать оружием против тварей.
На третью ночь она пришла к нему в каморку.
— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал, — сказала она.
— Что?
— Возьми мою кровь. Так, как ты берешь, когда хочешь силы.
Он замер.
— Нет.
— Всеволод…
— Я сказал — нет. Никогда.
— Ты слабеешь. Я вижу. Каждую ночь ты уходишь в лес и возвращаешься на рассвете, еле живой. Птичьей крови тебе уже не хватает, а звериной ты брезгуешь. Ты умираешь, Всеволод. И если мы пойдем в лес, ты не выдержишь.
— Выдержу.
— Не выдержишь. — Она шагнула ближе. — Я не хочу хоронить тебя рядом с отцом.
Он молчал.
— Это не жалость, — сказала она. — Это выбор. Я выбираю тебя. Живого. Даже такого.
— А если я не смогу остановиться?
— Сможешь.
— Откуда такая уверенность?
Она взяла его руку, приложила к своей груди — туда, где под тонкой тканью рубахи билось сердце.
— Потому что я знаю тебя, — сказала она. — Того, кто остался человеком, когда всё вокруг толкало стать зверем.
Он смотрел на нее долго. В темноте его глаза казались совсем черными — без зрачков, без белков, только глубокая, древняя тоска.
— Ты не понимаешь, о чем просишь, — сказал он.
— Понимаю.
— Это свяжет нас. Навсегда. Я буду чувствовать тебя за версту. Твою боль, твой страх, твою радость. И ты — меня. Ты будешь знать, когда я голоден. Когда я зол. Когда я близко.
— Хорошо, — сказала она. — Я хочу знать.
— Ты не сможешь от меня избавиться. Даже если захочешь.
— А я не захочу.
Он молчал долго. Так долго, что она уже решила — откажет.
Потом он медленно поднес ее руку к губам.
— Не смотри, — сказал он.
Она закрыла глаза.
Он пил долго. Не жадно, не торопясь — осторожно, будто боялся разбить. Она чувствовала тепло его губ на запястье, легкое, почти невесомое прикосновение. И не было в этом ни боли, ни страха — только странное, щемящее спокойствие.
— Довольно, — сказала она.
Он оторвался. Кровь еще сочилась из ранки — он провел по ней пальцем, и та затянулась, будто ее и не было.
— Теперь ты моя, — сказал он тихо. — Навсегда.
— Я всегда была твоей, — ответила она. — С той минуты, как ты остановил коней на лесной дороге.
Он поднял на нее глаза. В них больше не было тоски.
— Завтра идем, — сказал он.
— Завтра, — согласилась она.
Конец...