Прозвище «Лопух» пристало к Ваньке Лопухову ещё в детстве, как репейник к штанине. И дело было даже не в фамилии, а в самом Ване. Слишком уж он был правильный. Доверчивый до наивности, прямой, как школьная линейка. Он не умел врать — просто не умел. Не понимал, как можно юлить, выкручиваться, говорить одно, а делать при этом другое. Если сказал — значит, так и есть. Если пообещал — значит, разобьётся в лепёшку, но выполнит. И почему-то был уверен, что все вокруг живут по тем же правилам.
Очень быстро выяснилось, что это далеко не так. Пацаны во дворе и в школе смекнули всё очень быстро. В играх Ваню водили за нос с ловкостью заправских фокусников: то правила вдруг «вспоминали» новые, то фишек после партии оказывалось меньше, чем было. Деньги на жвачку и газировку у него занимали регулярно — Ваня никогда не запоминал, кому и сколько. А зачем? Ведь сказали же: отдадим. Значит, отдадут. Домашние задания у него списывали всей гурьбой, а потом хлопали по плечу:
— Ну ты, Лопух, выручил, спасибо!
И смеялись прямо в лицо. Он не обижался... Почти. Где-то внутри порой неприятно сжималось, но Ваня тут же отмахивался от этих чувств. Не мог он поверить, что люди могут обманывать специально. Не по ошибке, не случайно — а вот так, осознанно.
Уже в первом классе Ваня обратил внимание на Юльку. Огромные голубые глаза, в которых будто отражалось небо. Белоснежные банты, аккуратные косички. Их посадили за одну парту. Юля повернулась к нему, улыбнулась — просто так, по-детски, — и у Вани внутри что-то щёлкнуло. С того дня он словно приклеился к ней.
Он носил её портфель, делился яблоками и печеньем, которые мама клала в ранец. Прикрывал перед строгой учительницей, когда Юлька забыла тетрадь или не выучила правило.
В седьмом классе, когда он привычно донёс её портфель до самого дома и, собрав в себе все внутренние силы, вдруг несмело пробормотал:
– Юль, а давай в кино пойдём?
Она остановилась резко, посмотрела на него и вдруг сказала, не глядя в глаза:
— Отвяжись, Лопух!
Ване в тот момент показалось, что из-под ног у него выдернули землю. Он аккуратно поставил портфель на лавочку, не сказав ни слова, развернулся и ушёл. В тот вечер он долго сидел в своей комнате, глядя в потолок. Мысли путались, не складывались ни во что понятное. Он снова и снова спрашивал себя: что он сделал не так? Где ошибся? В какой момент всё испортил? Ответа не было. Но он всё равно продолжал любить.
В десятом, выпускном классе, на школьной дискотеке Ваня стоял у стены, засунув руки в карманы брюк и сжимая кулаки до боли. Музыка гремела, мигали цветные лампы, а он смотрел, как Юлька танцует с Витькой Самохваловым. Витька был шумный, наглый, самоуверенный. Вечно что-то рассказывал, размахивал руками, смеялся громче всех. Девчонки к нему тянулись, как мухи на мёд. И Юля смотрела на него так, как когда-то, очень давно, смотрела на Ваню. Только теперь в её взгляде было что-то новое — взрослое, тёплое, нежное.
Ваня знал: навалять Витьке он смог бы. Где-нибудь за школой, без свидетелей. Силы у него уже хватало, да и злость копилась годами. Но он не мог. Потому что видел Юлькину улыбку. А если она улыбается — значит, счастлива. А разве можно бить того, кто делает её счастливой?
Улучив минутку, когда Витька вышел из зала, он всё-таки подошёл к ней. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно всем вокруг.
— Юль, ты бы… это… не ходила с ним, — неловко начал он, спотыкаясь на каждом слове. — Он… он ненадёжный.
Она удивлённо приподняла брови, потом рассмеялась
— Ты чего это, Лопух? Только не говори, что ревнуешь.
Он покраснел, будто его облили кипятком. Горло пересохло, но отступать было уже некуда.
— Да, ревную! Потому что люблю! — выпалил он, сам испугавшись собственной смелости.
Юля помолчала пару секунд, потом пожала плечами.
— Вань, ты хороший, правда. Но ты для меня всегда был и останешься только другом.
…Школьные годы остались где-то далеко, будто за поворотом, который уже не разглядеть. Жизнь не спрашивала, готов ли ты — просто закрутила, понесла вперёд, как поезд без остановок и без обратного билета. Дни сменялись неделями, недели месяцами, месяцы — годами, и однажды Иван вдруг поймал себя на мысли, что возраст медленно, но упрямо подбирается к тридцати. А он всё так же был один. Не потому, что не мог найти женщину. Не потому, что был замкнутым или нелюдимым. Просто никого лучше Юли за все эти годы он так и не встретил. Да и не искал по-настоящему. Внутри будто стояла невидимая черта, за которую он не позволял себе заходить.
Юля вышла замуж за Витьку Самохвалова. Свадьбу гуляли шумную, показную. Потом ещё долго фотографии мелькали в социальных сетях: белое платье, широкая улыбка, счастливые глаза. Рядом самодовольный жених, обнимающий её так, словно выиграл главный приз в жизни. Иван натыкался на эти снимки случайно — на страницах у знакомых, у бывших одноклассников. Смотрел мельком и тут же закрывал. Жили они в другом конце города. Иван туда не ездил. Да и зачем? Что ему там делать?
Иногда до него доходили обрывки слухов. Говорили по-разному. Кто-то шёпотом, кто-то с ехидцей, кто-то сочувственно вздыхая, мол, не всё у них гладко, как кажется: Витька гуляет, выпивает, может и руку поднять. Иван слушал молча, не вступая в разговоры. Внутри всё сжималось тугим узлом, но он запрещал себе думать дальше. Чужая семья — потёмки, туда лучше не лезть.
Пару раз за все эти годы они всё же пересеклись. Юля приезжала к матери — та жила в соседнем доме. Приезжала с сыном, мальчишкой лет пяти. Иван сталкивался с ними случайно: то мусор выносил, то из магазина возвращался с пакетом в руках. Счастливой она не выглядела, это факт. Не было в ней той лёгкости, той светлой радости, что когда-то бросалась в глаза. Взгляд стал другим — потяжелевшим, уставшим. Иван ловил себя на том, что хочет спросить: «Как ты?», но каждый раз проглатывал слова. Не имел права.
Сам он за эти годы сильно изменился. Уже не был тем наивным мальчишкой, которого в школе водили за нос и называли Лопухом. Жизнь научила многому — молчать, когда надо, терпеть, не жаловаться, работать до упора. Он так и не уехал от матери, которая растила его одна. Помогал ей во всём: по дому, по хозяйству, с любыми мелочами и большими делами. Чинил, что ломалось, таскал тяжёлое, не отказывал ни в просьбах, ни в заботе. Работал на заводе: работа была тяжёлая, выматывающая, но Иван её любил. Там всё было честно и понятно: если работаешь — получаешь результат, если халтуришь — сразу видно. В свободное время он строил дом за городом. Медленно, основательно, по выходным, своими руками. Фундамент заливал сам, стены выкладывал не спеша, проверяя каждый уровень, крышу крыли с товарищем. Он не торопился — знал, что всё хорошее требует времени. Иногда соседи, проходя мимо, подшучивали:
— Ты что, Вань, дворец для будущей супруги строишь?
Он только пожимал плечами и отводил взгляд. О женитьбе он не думал. Хотя женщины вокруг появлялись, некоторые даже не скрывали интереса — приносили домашние обеды, заговаривали о будущем, делали прозрачные намёки. Он вежливо отшучивался, переводил разговор, уходил от прямых вопросов. Считал, что жениться без любви — нечестно. Ни по отношению к себе, ни по отношению к женщине. А любил он только одну: ту, что уже давно была замужем.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, Иван уже почти дошёл до подъезда, когда заметил Анну Ивановну, Юлину мать. Она вышла на улицу, прижимая к груди старую потёртую сумку. Плечи у женщины дрожали, лицо было мокрым от слёз. Увидев Ивана, она резко подняла голову. Взгляд у неё был растерянный, испуганный, и в то же время отчаянный. Она шагнула к нему, словно утопающий, хватающийся за соломинку.
— Ванечка… — выдохнула она, и голос у неё задрожал так, что слова едва складывались. — Беда у нас… Юля… Юля с мужем в аварию попали. Юлечка в тяжёлом состоянии. В больнице она…
Дальше Иван почти не слышал. Внутри будто что-то оборвалось — резко, с глухим звуком. Воздух на мгновение пропал, стало трудно дышать. Он помнил только, как кивнул, что-то пробормотал в ответ, а потом побежал. Как добрался до остановки — не знал. Как сел в автобус — тоже. Он стоял, вцепившись в поручень так, что пальцы побелели, а в голове стучала одна-единственная мысль, заглушающая всё остальное: Только бы жива. Только бы жива…
Анна Ивановна рассказала всё уже в больнице — сбивчиво, между всхлипами, постоянно путая слова. За рулём был Виктор. Экспертиза выявила у него лёгкое опьянение. Юля не заметила, не почувствовала опасности, села в машину без страха. А потом… резкий поворот, визг тормозов, короткий удар — и кювет. Виктор отделался ушибами и царапинами, а у Юли — проблемы с позвоночником, внутренние повреждения, долгие операции и неизвестность впереди.
Юлю Иван увидел только на следующий день.
Она лежала на высокой больничной кровати — бледная, почти прозрачная, будто вся жизнь из неё выцвела. Глаза были закрыты, дыхание едва заметное. Иван тихо подошёл, сел рядом, осторожно взял её за руку, как берут что-то хрупкое, боясь неловким движением причинить боль.
— Юль… это я, — прошептал он, сам не узнавая своего голоса.
Она медленно открыла глаза. Посмотрела на него долго, словно проверяя, не снится ли. Потом узнала. И вдруг по щекам покатились слёзы — беззвучно, одна за другой. Иван молча сидел рядом, не зная, что сказать, только крепче, но всё так же осторожно, сжал её ладонь.
С того дня он стал приходить в больницу каждый день. После смены на заводе он мчался к ней, иногда даже не заезжая домой. Сидел подолгу, рассказывал обо всём подряд — о доме, который строит за городом, о матери, о соседях, о всяких мелочах, лишь бы Юля слышала его голос. Когда ей разрешили садиться, он был рядом — подставлял плечо, поддерживал, помогал. Потом помогал вставать, делать первые шаги: короткие, неровные, через боль, стиснув зубы.
Полгода он был рядом. Полгода жил по расписанию — подъём, работа, больница. Без выходных, без отдыха. Он не считал это подвигом, просто иначе не мог. А её муж… Виктор своё «горе» заливал алкоголем. Иногда появлялся — небритый, с мутным взглядом, с трясущимися руками. Приносил какие-то помятые цветы, ставил их в стакан, бормотал извинения. Юля молчала, глядя в окно, будто его там вовсе не было. Потом он снова исчезал надолго. В один из таких визитов он застал Ивана у Юлиной постели. Устроил сцену. Кричал, что это его жена, что Ивану здесь не место, что он не имеет никакого права. В палату прибежала медсестра, пыталась успокоить обоих. Виктор ещё что-то выкрикивал, потом хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. После этого он больше не пришёл ни разу.
Юля ещё долго лежала молча, глядя в потолок. Слова будто застревали где-то внутри, не решаясь выйти наружу. Лишь под вечер она тихо произнесла:
— Прости… что тебе приходится всё это видеть.
— Не за что прощать, — ответил он просто.
Она была ему благодарна. Очень. Это чувствовалось во всём — в каждом взгляде, в каждом движении. Теперь она смотрела на него иначе: внимательно, будто заново знакомилась с человеком, которого раньше не замечала по-настоящему. Без его заботы ей было уже трудно — он стал частью её жизни, её опорой.
Он поднимал её своими сильными, надёжными руками, осторожно, словно боялся сломать. Выносил на балкон подышать свежим воздухом, усаживал в коляску, поправлял плед. Они подолгу разговаривали. Вспоминали школу, детство, смешные и грустные мелочи. Говорили о том, как всё могло бы сложиться иначе, если бы когда-то были приняты другие решения.
— Помнишь, как я тебя «лопухом» называла? — однажды спросила Юля, смущённо опуская глаза.
— Помню, — улыбнулся Иван.
— Глупая была… — тихо добавила она.
Для Ивана эти минуты были самыми счастливыми в жизни. Впервые он чувствовал себя по-настоящему нужным. Не запасным вариантом, не «удобным» человеком, а тем, без кого теперь не обходятся. Ради неё он был готов свернуть горы — и делал это, не задумываясь.
— Вань, какой ты хороший, — сказала она как-то, сжимая его руку.
Он вздохнул, посмотрел в сторону и ответил тихо, будто с нотками вины:
— Да лопух я… потому что отдал тебя другому.
Юля ничего не сказала. Только крепче сжала его пальцы, словно этим жестом ответила на всё сразу.
Приближался день выписки. Врачи не давали радужных прогнозов, но уверяли: при хорошем уходе, терпении и заботе у Юли есть все шансы снова встать на ноги. Иван не сомневался ни секунды. Он уже всё решил. В загородном доме была готова комната — светлая, тёплая, продуманная до мелочей.
В ясный весенний день у больничного крыльца они стояли втроём: Анна Ивановна, Серёжка, и Иван. Двери распахнулись, и медсестра аккуратно вывезла коляску.
— Мама! — радостно крикнул Серёжка и бросился вперёд.
Юля улыбалась сквозь слёзы. Иван подошёл, осторожно подхватил её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Он нёс её к машине и точно знал: больше никому не отдаст. Никогда.
Рекомендую к прочтению:
И еще интересная история:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖