— Забирай свой приплод и проваливай! — голос Клавдии Степановны звенел так, что в коридоре казалось еще холоднее, чем было на самом деле. — Я тебе что, приют для бездомных открыла?
Наташа стояла у шкафа, медленно натягивая на пятилетнюю Полину курточку. Руки дрожали, пальцы никак не попадали в рукава. Малышка смотрела на бабушку широко распахнутыми глазами, прижимая к груди плюшевого зайца. Двухлетний Степан возился на полу, пытаясь засунуть ногу в сапожок не той стороной.
— Мама, ну подождите хотя бы до утра, — Наташа говорила тихо, почти шепотом. — На улице минус пятнадцать...
— Чего ждать-то? — свекровь скрестила руки на груди, опираясь плечом о дверной косяк. — Твой драгоценный Виктор уже три недели как съехал к этой своей стажерке. А ты все тут сидишь, как королева, место занимаешь. Думаешь, я не вижу, как ты на мою пенсию живешь?
Наташа застегнула последнюю пуговицу на Полининой куртке и медленно выпрямилась. В горле стоял комок, который мешал дышать. Она прожила в этой квартире четыре года. Четыре года терпела колкости, упреки, вечное недовольство. Когда Виктор был дома, Клавдия Степановна превращалась в образцовую бабушку — пекла блины, рассказывала сказки внукам. Стоило ему уйти на работу, и лицо свекрови словно менялось, становилось жестким и холодным.
— Я завтра иду на работу, — проговорила Наташа, наклоняясь к Степану. — Получу зарплату через неделю, сразу верну вам за продукты.
— Завтра, послезавтра... — Клавдия Степановна фыркнула. — Сколько можно обещать? Виктор денег не присылает, ты копейки получаешь в этой своей аптеке. А я, между прочим, сама еле концы с концами свожу.
Наташа знала, что свекровь каждый вечер заказывает доставку готовой еды на две тысячи рублей. Знала, что в шкафу висит пять новых платьев с ценниками. Но спорить не было сил. Да и смысла.
— Мам, мне холодно, — тихо пискнула Полина, дергая Наташу за рукав.
— Сейчас, солнышко, — Наташа провела ладонью по дочкиным волосам. — Мы просто... немножко погуляем.
— В десять вечера гулять? — Клавдия Степановна усмехнулась. — Ты хоть сама-то веришь в то, что говоришь?
Наташа подхватила Степана на руки, взяла Полину за руку. Сумка с документами и детскими вещами стояла у двери — она собрала ее еще днем, когда свекровь начала в очередной раз намекать, что неплохо бы им съехать. Только намеков сегодня не последовало. Сразу перешли к делу.
На лестничной площадке пахло сыростью и старой краской. Наташа осторожно прикрыла дверь, услышав, как щелкнул замок. Назад пути не было.
— Мам, а куда мы идем? — спросила Полина, когда они спустились на первый этаж.
— К тете Жене, — соврала Наташа.
Женя, ее единственная подруга еще со студенческих времен, уехала в командировку в Казань на две недели. Наташа точно помнила — они переписывались вчера. Но сказать дочери правду она не могла.
Холод ударил в лицо, как только они вышли из подъезда. Наташа крепче прижала к себе Степана, укутывая его в свой шарф. Полина семенила рядом, опустив голову. Снег под ногами скрипел, фонари отбрасывали длинные тени на заснеженный двор.
Наташа достала телефон. Батарея показывала семнадцать процентов. Она открыла список контактов, листая имена. Родители умерли пять лет назад, брат живет в Новосибирске, остальные знакомые — поверхностные, из разряда «привет-как дела». Позвонить Виктору? Наташа усмехнулась сама себе. Он не брал трубку уже две недели, игнорировал сообщения. Один раз написал: «Разберись сама, я занят».
— Мама, ну правда холодно, — всхлипнула Полина.
— Потерпи чуть-чуть, доченька.
Они дошли до автобусной остановки. Стеклянная будка хоть немного защищала от ветра. Наташа усадила детей на скамейку, укрыла Полину своим пальто. Степан уже засыпал у нее на руках, уткнувшись носом в плечо.
Мысли путались. Можно попробовать снять комнату, но первый взнос — это минимум двадцать тысяч, а до зарплаты еще неделя, и на карте осталось всего три с половиной. Гостиницы даже не рассматривались — слишком дорого. Хостел? Наташа попыталась вспомнить, где в городе есть приличные, но в голову лезли только темные подвалы с трехъярусными кроватями из рекламы.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Виктор просил передать, что у него новая жизнь. Чтобы ты не беспокоила».
Наташа медленно выдохнула. Значит, даже не сам написал. Попросил кого-то.
— Ты чего такая грустная? — Полина смотрела на нее снизу вверх, и в этом взгляде было столько доверия, что Наташе захотелось расплакаться.
— Просто думаю, куда нам лучше пойти, — она попыталась улыбнуться. — Хочешь, покатаемся на автобусе? Погреемся немножко?
Полина кивнула. Наташа посмотрела на расписание — следующий автобус через двенадцать минут. Двенадцать минут можно потерпеть. А там... там она что-нибудь придумает. Обязательно придумает.
В кармане снова завибрировал телефон. Четырнадцать процентов заряда. Наташа зашла в приложение с картой города, начала искать круглосуточные кафе. Нашла одно — в центре, ехать минут сорок. Можно посидеть там до утра, дети поспят на диване, если повезет. А утром... утром она возьмет отгул на работе, пойдет искать съемное жилье.
Автобус подъехал с характерным шипением тормозов. Наташа подхватила сумку, взяла Полину за руку. Степан сопел на плече, совершенно не понимая, что происходит.
Водитель — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом — покосился на них, но ничего не сказал. Наташа провела картой, прошла в конец салона. Здесь было тепло. Наконец-то тепло.
Полина прижалась к ней, обхватив руками за талию. Наташа гладила дочку по голове, глядя в темное окно, за которым мелькали заснеженные улицы. Завтра все будет по-другому. Она найдет выход. Она должна найти выход.
Автобус шел до конечной, потом был еще один, и еще. Наташа очнулась от того, что Полина дергала ее за рукав.
— Мам, мы приехали куда-нибудь?
За окном светало. Серое февральское утро пробивалось сквозь облака. Наташа посмотрела на табло — вокзал. Они доехали до железнодорожного вокзала.
Зал ожидания встретил их запахом несвежего кофе и какой-то едкой химии для мытья полов. Пластиковые кресла стояли рядами, на некоторых дремали люди с сумками. Наташа нашла свободное место у батареи, усадила детей. Степан проснулся и сразу захныкал — хотел есть.
— Сейчас, котик, — Наташа порылась в сумке, нашла печенье, которое сунула туда еще вчера утром, когда собирала Полину в садик.
Садик. Ее будут ждать сегодня. А она не придет.
Телефон показывал шесть процентов заряда. Наташа судорожно начала искать в памяти номер бабушки Дуси. Бабушка жила в деревне Крутое, в ста двадцати километрах от города. Наташа не была там лет пять — все некогда было, работа, дети, Виктор вечно отказывался ехать. Говорил, что в деревне скукота и делать нечего.
Но бабушка звонила. Каждое воскресенье. Спрашивала, как дела, как внучата. Наташа обещала приехать летом. Обещала уже три года подряд.
Пальцы дрожали, когда она набирала номер.
— Алло? — голос бабушки был сонный, хрипловатый.
— Баб Дусь, это я... Наташа.
— Наташенька? Милая, что случилось? Ты чего так рано?
Наташа сглотнула комок в горле.
— Можно мы к тебе приедем? Ненадолго. Я... мне некуда больше.
Пауза была короткой.
— Приезжайте. Я вас жду.
Электричка отправлялась в восемь тридцать. Наташа купила билеты, потратив последние деньги — осталось двести рублей. Полина чихнула, потом еще раз. Наташа потрогала лоб — горячий.
— Ты как, доченька?
— Нормально, — Полина шмыгнула носом. — Просто чуть-чуть голова болит.
В электричке было душно и накурено, хотя курить там запрещалось. Степан устроился у Наташи на коленях и снова задремал. У Полины начался кашель — сухой, отрывистый. Наташа гладила ее по спине, чувствуя, как нарастает паника. Простыли. Конечно, простыли после этой ночи.
Деревня встретила их тишиной и скрипучим снегом. От станции до бабушкиного дома было метров пятьсот, но с детьми и сумкой это показалось вечностью. Полина еле шла, Степан хныкал. Наташа несла его на одной руке, сумку — на другой.
Бабушка Дуся стояла у калитки — маленькая, сгорбленная, в ватнике и платке.
— Господи, детоньки мои, — она всплеснула руками. — Идите скорей в дом, замерзли совсем.
В доме пахло деревом, печкой и чем-то домашним, уютным. Бабушка сразу затопила печь посильнее, достала одеяла, укутала детей. Наташа сидела на краешке старого дивана и смотрела, как бабушка суетится — ставит чайник, достает банки с вареньем, шарит в шкафчике в поисках детского лекарства.
— Рассказывай, — сказала бабушка, когда дети наконец заснули под ворохом одеял.
Наташа рассказала. Всё. Про Виктора и его стажерку. Про свекровь. Про то, как они провели ночь на вокзале.
Бабушка молчала, только качала головой.
— Ну и сволочь эта Клавдия, — наконец проговорила она. — Своих внуков на мороз... Нет, ты не переживай. Поживете у меня, сколько надо. Комната свободная есть, я ее прибрала еще с осени.
Наташа заплакала. Просто так, беззвучно, уткнувшись лицом в ладони. Бабушка обняла ее, погладила по голове.
— Ничего, милая. Всё устаканится.
Первую неделю Наташа почти не вставала от детских кроваток. Полина температурила, кашляла. Степан просто лежал вялый, отказывался от еды. Бабушка варила травяные отвары, помогала лечить детей. Наташа звонила в аптеку, на работе брала отгулы, потом больничный. Начальница — женщина строгая, но справедливая — сказала: «Выздоравливайте, разберемся».
К концу второй недели дети пошли на поправку. Полина начала бегать по дому, интересоваться, где тут можно погулять. Степан снова стал улыбаться.
Наташа зарегистрировалась на сайте с удаленной работой, нашла подработку — набирать тексты, редактировать статьи. Платили немного, но хоть что-то.
А в городе Клавдия Степановна жила одна в трехкомнатной квартире. Первые дни она радовалась тишине. Наконец-то никто не мешал, не шумел, не отвлекал от сериалов. Она заказывала еду, смотрела телевизор до поздней ночи, спала до обеда.
Виктор заходил пару раз, но быстро — забрать вещи, документы. Говорил, что снимает квартиру с Алиной, своей новой пассией. На расспросы матери отвечал односложно:
— Мам, я взрослый человек. Сам разберусь.
Про детей не спрашивал.
Клавдия Степановна пыталась дозвониться до Наташи, но та не брала трубку. Написала несколько сообщений — сначала ехидных («Ну что, нашла себе ночлег?»), потом более мягких («Хотя бы дай знать, что живы»). Ответа не было.
Прошел месяц
Клавдия Степановна проснулась утром и не смогла встать. Правая рука не слушалась, во рту был странный привкус металла. Она попыталась позвать кого-то, но язык заплетался, слова выходили невнятные.
Соседка, которая зашла случайно — принесла квитанции за коммуналку — нашла ее на полу в коридоре. Вызвала скорую.
— Инсульт, — сказал врач в приемном покое. — Обширный. Повезло, что быстро привезли.
Клавдия Степановна лежала в реанимации три дня. Потом ее перевели в общую палату. Левая сторона тела почти не двигалась, речь восстанавливалась медленно.
Виктор приехал один раз. Постоял у кровати минут десять, пробормотал что-то про работу и уехал. Больше не появлялся. На звонки отвечал: «Мам, я не могу, у меня проект горит».
Медсестры ухаживали, но без энтузиазма — работы у них хватало, а родственников у Клавдии Степановны не наблюдалось. Соседки по палате иногда помогали — подать воды, поправить подушку. Но своих проблем у каждой было достаточно.
Через два месяца Клавдию Степановну перевели в отделение для долечивания. Врачи сказали, что домой пока нельзя — нужна реабилитация, постоянный уход. А ухаживать было некому.
Она лежала в узкой палате на четверых, смотрела в потолок и думала. Думала о том, как выгнала Наташу с детьми на мороз. О том, как Виктор теперь не берет трубку. О том, что внуков она, наверное, больше не увидит.
Иногда, по вечерам, когда в коридоре стихали шаги и гас свет, Клавдия Степановна тихо плакала, уткнувшись в подушку. Слезы были горькие, как полынь.
Весна пришла неожиданно. Снег в деревне растаял за три дня, обнажив черную землю и прошлогоднюю траву. Полина носилась по двору в резиновых сапогах, гоняя кур. Степан учился ходить по ступенькам крыльца — вверх-вниз, вверх-вниз, и каждый раз оглядывался на маму, ожидая похвалы.
Наташа устроилась на работу в местную амбулаторию — медсестрой. Платили меньше, чем в городе, но здесь не нужно было тратиться на съем жилья, на садик, на дорогу. Бабушка Дуся возилась с детьми, готовила, стирала. Иногда Наташа ловила себя на мысли, что впервые за много лет чувствует себя спокойно.
Виктор написал в конце марта. Короткое сообщение: «Мне нужен развод. Документы вышлю».
Наташа ответила просто: «Хорошо».
Никаких эмоций не было. Ни злости, ни обиды. Просто пустота, которая постепенно заполнялась другим — тихими вечерами с бабушкой на кухне, детским смехом, запахом свежескошенной травы.
Виктор приехал в больницу к матери в апреле. Зашел в палату, увидел ее — худую, осунувшуюся, с трясущейся рукой — и похолодел внутри.
— Мам...
Клавдия Степановна повернула голову. Речь восстановилась, но говорила она медленно, с трудом подбирая слова.
— Сынок. Ты... приехал.
— Прости, что долго не был. Работа, понимаешь...
— Понимаю, — она кивнула. — Ты... как?
— Нормально, — Виктор сел на край кровати, разглядывая облупившиеся стены. — С Алиной расстались. Она... оказалась не той, за кого я ее принимал.
Клавдия Степановна молчала.
— Врачи говорят, тебе нужен уход, — продолжил Виктор. — Я могу нанять сиделку, но денег, честно говоря, в обрез. Кредиты, съем квартиры...
— А дети? — вдруг спросила она. — Где... Наташа? Полина? Степочка?
Виктор опустил глаза.
— Не знаю. Она не отвечает на звонки. Я пытался найти через знакомых, но никто ничего не знает.
— Я... выгнала их, — Клавдия Степановна сглотнула. — Зимой. На мороз. С детьми.
Виктор поднял голову.
— Что?
— Выгнала. Думала... что имею право. Что это моя квартира, что я хозяйка. А теперь... — она замолчала, отвернулась к окну.
Виктор сидел молча. Потом встал, прошелся по палате.
— Я попробую ее найти, — сказал он наконец. — Через соцсети, через знакомых. Может, она... может, она согласится помочь.
Клавдия Степановна покачала головой.
— Она не придет. И правильно сделает.
Наташа узнала об инсульте свекрови от Жени, которая случайно встретила Виктора в торговом центре. Подруга позвонила, рассказала. Наташа слушала, стоя у окна. За окном бабушка качала Степана на старых качелях, Полина собирала одуванчики.
— И что ты теперь будешь делать? — спросила Женя.
— Ничего, — ответила Наташа. — Это не моя жизнь больше.
— Но она же одна. Виктор, говорят, совсем забил на нее.
— Она сама выбрала этот путь, — Наташа говорила ровно, без злости. — Я не обязана спасать тех, кто топил меня.
Женя вздохнула.
— Ты права. Просто... жалко ее как-то.
— Мне тоже было жалко, — Наташа посмотрела на детей. — Жалко себя, когда я стояла с двумя малышами на морозе. Жалко Полину, которая потом неделю температурила. Жалко Степана, который плакал от голода в зале ожидания вокзала.
После разговора Наташа долго сидела на крыльце. Бабушка вышла, села рядом.
— Про свекровь узнала?
— Откуда ты знаешь?
— По лицу вижу, — бабушка достала платок, вытерла руки. — Что думаешь?
— Ничего не думаю. Мне надо дальше жить. Детей растить.
Бабушка кивнула.
— Правильно. Она свое получила. Жизнь справедливая штука — отдает каждому по заслугам.
Наташа обняла бабушку за плечи. Старенькие, худые плечи, которые приняли ее тогда, в феврале, без вопросов и упреков.
Клавдию Степановну выписали через полгода. Виктор нашел ей место в доме престарелых — небольшом, чистом, но безликом. Она переехала туда с одной сумкой вещей.
Иногда сын навещал ее — раз в месяц, по выходным. Приносил фрукты, спрашивал, как здоровье. Разговоры были короткими, неловкими.
Клавдия Степановна сидела у окна, смотрела на двор, где гуляли такие же одинокие старики. Думала о внуках, которых не увидит. О Наташе, которая когда-то пыталась быть хорошей невесткой. О том, что все могло быть иначе.
Но время не возвращается назад.
А в деревне Крутое Наташа учила Полину читать. Девочка уже знала все буквы и складывала слова по слогам. Степан рисовал каракули в альбоме, высунув язык от старания.
Бабушка Дуся готовила ужин, напевая себе под нос старую песню.
За окном зацветала сирень.
Наташа смотрела на детей и понимала — они справились. Без чужой помощи, без жалости, без оглядки на прошлое. Они справились. И это был их новый путь. Их новая жизнь.