Я собирала книги на полку, когда услышала крик от входа. Громкий, резкий — так, что несколько посетителей вздрогнули и обернулись.
— Где она? Где эта… — Марина Александровна махала рукой, панамка съехала набок. Сандалии на босу ногу, хотя за окном уже почти ноябрь. — Моего сына хочет обобрать!
Я замерла. Книга выскользнула из рук и глухо стукнулась об пол.
— Елизавета Петровна, что случилось? — Светлана выглянула из-за стеллажа, брови вверх от удивления.
— Не Елизавета я! — свекровь повернулась к ней. — Марина Александровна! А эта… — она ткнула пальцем в мою сторону, — детей своих внебрачных на него повесила. Денег моих хочет!
Холод пополз по спине. Я шагнула вперёд, заставила себя улыбнуться.
— Марина Александровна, пойдёмте, я вас чаем напою…
— Не трогай меня! — она отшатнулась. — Сын рассказывал, какие болезни ты по молодости нагуляла. Не хочу твоей заразы.
В зале повисла тишина. Кто-то прикрыл рот рукой. Заведующая стояла у своего кабинета, лицо каменное.
— Люди добрые, — свекровь повысила голос ещё сильнее, — она требует, чтобы мать родную он из дома выгнал! Вот хожу, в чём есть. Два дня во рту ничего не было. Морят меня голодом!
Пальцы задрожали. Я достала телефон, набрала Ивана.
— Алло? — голос спокойный, деловой.
— Приезжай. Пожалуйста. Твоя мама здесь, в библиотеке.
— Уже еду.
Он приехал быстро — минут через пятнадцать. Взял мать под руку, увёл к машине. Марина Александровна всё ещё что-то выкрикивала, размахивая корзинкой.
Я осталась стоять у стеллажа. Коллеги расходились, отводили взгляды. Светлана подошла, тронула за плечо.
— Оль, не переживай. Все понимают…
— Понимают, — эхом повторила я.
На следующий день заведующая вызвала меня к себе.
— Ольга, мне очень жаль, — она не смотрела в глаза. — Нам сокращают ставку. Твою ставку.
— Из-за вчерашнего?
— Не только. Но… да, это тоже сыграло роль.
Я кивнула. Горло сдавило, но слёз не было.
Дома Иван уже ждал. Сидел на кухне, смотрел в окно.
— Ну что, довольна? — он обернулся. — Познакомилась со свекровью поближе?
— Меня уволили, — сказала я тихо.
— Я открою тебе частную библиотеку. Хочешь?
— Твоя мама и туда придёт.
Он вздохнул, потёр переносицу.
— Она всю жизнь такая. Просто с возрастом хуже стало.
— Ты знал?
— Конечно знал.
Я прошла мимо него в комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени руками. В голове крутилось одно: как теперь жить?
Утром я проснулась от звука на кухне. Вышла — Марина Александровна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле.
— Доброе утро, — выдавила я.
— А, вот и ты, — свекровь обернулась. Голос обычный, будничный. — Из библиотеки выгнали?
— Да.
— Не понравились им мои слова? Запомнились?
Я сжала кулаки.
— Запомнились.
— Это ещё цветочки, — она улыбнулась. — Думаешь, ты первая? Третья ты. И всех я отвадила. Вас может быть много. А мама у Вани одна.
— Вы специально?
— Конечно специально. Бизнес его, имущество — всё на меня записано. Не станет меня — унаследует. А пока всё я держу. И не пикнет Ваня против мамы.
Она поставила кастрюлю на стол, вытерла руки о полотенце.
— Вот сейчас позвоню, скажу, что ты меня из дома выгнала. Он поверит. Не скажет тебе, конечно, но запомнит. А капля камень точит.
Я развернулась и вышла на балкон. Руки тряслись. Прядь волос накрутилась на палец сама собой.
Та-а-ак… что теперь делать?
Прошло три года. Может, четыре. Я сбилась со счёта.
За это время Марина Александровна обвинила меня в отравлении — вызвала скорую, кричала, что я подсыпала ей что-то в еду. Врачи ничего не нашли, но соседи слышали. Потом она упала с лестницы — сказала всем, что я её толкнула. Иван молчал. Просто молчал.
Маша подросла. Ей исполнилось четыре. Она стала тише — прижималась ко мне, когда в доме начинались крики, прятала лицо в мою юбку.
— Мама, почему бабушка кричит? — спрашивала она.
— Просто… она устала, — отвечала я.
Иван ездил к матери каждый день. Иногда она приходила сама — без звонка, без предупреждения. Садилась на кухне, постукивала пальцами по столешнице. Этот звук въелся мне в голову.
— Мот… Иван, — я поправлялась каждый раз. — Может, нам съездить куда-нибудь? Вдвоём?
— Мама плохо себя чувствует.
— Мама всегда плохо себя чувствует.
Он поднимал на меня глаза — усталые, пустые.
— Оля, не начинай.
Я не начинала. Просто выходила на балкон, смотрела на огни города. Холодный металл перил обжигал ладони.
Юбилей Ивана. Сорок лет.
Я надела новое платье — синее, простое, но красивое. Маша осталась с няней. Гости уже собрались, когда мы приехали.
Марина Александровна сидела в углу зала, смотрела на меня. Взгляд тяжёлый, колючий.
Я встала, подняла бокал.
— За Ивана, — сказала я. — За то, чтобы в нашей семье был мир. За покой.
Не успела допить. Марина Александровна вскочила, подбежала, вцепилась мне в волосы. Заколки полетели на пол, платье затрещало по шву.
— Мой это сын! — кричала она. — Только мой! Не получишь ты его, как ни старайся!
Я попыталась высвободиться, но она держала крепко. Гости замерли. Кто-то ахнул.
— Марина Александровна, отпустите! — Светлана вскочила со стула.
— Не будет тебе мира, пока я жива!
Иван подошёл, взял мать за плечи. Она отпустила меня, прижалась к нему.
— Сыночек, она меня обижает…
Я выпрямилась. Платье порвано, волосы растрепаны. Дыхание сбилось.
— Забирайте, — сказала я тихо. — С днём рождения, Иван.
Развернулась и пошла к выходу. Он не окликнул. Не пошёл следом.
Дома я достала чемодан. Открыла шкаф, стала складывать вещи. Руки двигались сами — платья, кофты, джинсы. Всё аккуратно, по порядку.
Вышла на балкон. Ночной воздух холодил лицо. Город внизу шумел тихо, далеко.
Та-а-ак… теперь всё по-другому…
Я закрыла чемодан, позвонила такси. Маша спала в детской — я взяла её на руки, завернула в одеяло. Она проснулась на секунду, сонно моргнула.
— Мам, куда мы?
— К нам домой, — сказала я. — К нашему дому.
Квартира после детдома встретила тишиной. Маленькая, но моя. Я уложила Машу на диван, укрыла пледом. Села у окна, смотрела на рассвет.
Утром позвонила Светлана.
— Оль, ты как?
— Нормально, — голос звучал ровно. — Справлюсь.
— Если что — звони. Я рядом.
— Спасибо.
Я повесила трубку, налила себе чай. Тепло чашки согревало ладони. Маша проснулась, подошла, обняла меня за шею.
— Мам, а мы тут жить будем?
— Да, солнышко.
— А папа?
— Папа… у бабушки.
Она кивнула, ничего больше не спросила. Вернулась к своим игрушкам.
Я подала на развод через неделю. Ничего не требовала — ни денег, ни имущества. Иван не возражал. Подписал бумаги молча.
Марина Александровна продолжала появляться в городе — на рынке, у магазинов. Кричала на прохожих, обвиняла кого-то в краже, в обмане. Люди качали головами, обходили стороной.
Однажды я встретила её у овощных рядов. Она стояла с корзинкой, в той же панамке.
— А, вот она! — закричала свекровь. — Сыночка моего хотела ободрать как липку!
— Марина Александровна, — сказала я спокойно. — Оставьте меня в покое.
— Все денег моих хотят!
Я прошла мимо. Не оглянулась.
Прошёл год. Я устроилась в книжный магазин — не библиотека, но близко. Маша пошла в садик. Мы жили тихо, без скандалов, без криков.
Иногда я думала о том времени. О том, как старалась сохранить семью. О том, как молчала, терпела, надеялась.
Но теперь мне было всё равно.
Я сидела на балконе с чашкой кофе, смотрела на город. Маша рисовала за столом, напевала что-то себе под нос.
— Мам, смотри, какой домик!
— Красивый, — улыбнулась я.
Она вернулась к рисунку. А я допила кофе, поставила чашку на перила. Ветер трепал волосы. Дышалось легко.
Вот так и живём…
Без Ивана. Без Марины Александровны. Без их мира, где я была лишней.
Теперь у меня был свой мир. Маленький, простой. Но мой.
И мне этого хватало.
А вы бы смогли уйти из семьи, где вас не защищают, или продолжили бы терпеть ради ребёнка?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.