Наследство, которое никто не хочет: как мы делили дедушкины марки и 55 томов Ленина
В субботу утром мама позвонила и сказала таким голосом, будто кто-то умер. Ну, собственно, кто-то и умер. Дедушка Коля. Царствие небесное. Но звонила она не поэтому. Это было три недели назад, отгоревали, отпоминали, посидели за столом как положено. Звонила мама по делу.
— Приезжай. Будем делить наследство.
Я, вроде, сначала обрадовался. Ну как обрадовался. Подумал, что речь про квартиру. Двушка на Первомайской, район неплохой, до метро пешком минут двенадцать, рядом «Пятёрочка» и поликлиника. Мозг сразу начал считать квадратные метры и делить на количество родственников. Это я потом понял, что считал совсем не то.
К обеду я уже стоял в дедушкиной прихожей, где пахло нафталином и чем-то кисловатым, вроде старых газет. На вешалке до сих пор висело дедушкино пальто, серое, с пуговицей на одной нитке. Тут же обнаружились остальные наследники. Тётя Зина приехала первой (она жила ближе всех и, подозреваю, держала низкий старт ещё при жизни дедушки). Дядя Гена пришёл в камуфляжной куртке, будто на рыбалку собрался. Мама руководила процессом с блокнотом в руках. Блокнот был разлинован, и там уже что-то было записано. Мама есть мама.
Кстати, бабушка Люба, дедушкина жена, сидела на кухне и пила чай с вареньем из крыжовника. На лице у неё было выражение человека, который сорок лет прожил с коллекционером и уже ничему не удивлялся. Она посмотрела на нас, вздохнула и налила себе вторую чашку.
Квартиру, как выяснилось, никто делить не собирался. Бабушка в ней живёт, и слава богу. Делить предстояло другое. Имущество. Дедушкино наследие. Вот тут и началось.
— Папа собирал эти марки сорок лет! Это бесценно! — воскликнула тётя Зина, прижимая к груди альбом в коричневом переплёте. Обложка, надо сказать, местами отклеивалась и пахла клеем «Момент».
— Бесценно — это когда цены нет. Вот её и нет, — буркнул дядя Гена из угла.
Он был, пожалуй, прав. Я потом глянул пару страниц. Марки были, ну, такие. «Космос», «Олимпиада-80», «Флора и фауна СССР». Красивые, спору нет. Аккуратно вклеены, подписаны дедушкиным почерком — мелким, с наклоном вправо. Но навскидку я бы дал за весь альбом рублей пятьсот. И то из жалости.
Дальше пошло веселее. Мама открыла шкаф в большой комнате, и оттуда, вроде как из рога изобилия, полезли сокровища. Собрание сочинений Ленина. Пятьдесят пять томов. Жёлтые такие, корешки потёртые, с запахом пыли и идеологии. Стояли ровно, как солдаты на параде. Ни одного не хватало.
— А это кому? — мама посмотрела на нас с выражением, как будто предлагала живую гранату.
Тишина. Дядя Гена кашлянул. Тётя Зина вдруг очень заинтересовалась видом из окна. За окном, к слову, был вид на помойку и детскую площадку с покосившейся горкой. Ничего интересного.
— По-моему, никому, — вставил я.
— Нельзя выбрасывать! Это память! — тётя Зина развернулась от окна. — Папа читал!
Ну вот честно, я сомневаюсь, что дедушка Коля читал пятьдесят пять томов Ленина. Он, конечно, был коммунистом, но таким, знаете, бытовым. Партбилет в ящике, портрет Гагарина на стене, первомайская демонстрация раз в год, и хватит. Ленина он, по-моему, использовал как подставку. На двенадцатом томе стояли часы «Слава», на тридцать восьмом — рамка с фотографией бабушки в молодости.
Это не по теме, но в детстве я думал, что дедушкины марки — это такие деревянные деньги. Типа, ненастоящие. А он на меня смотрел грустными глазами и говорил: «Вырастешь — поймёшь». Вырос. Не понял.
Потом начался главный номер программы. Хрусталь.
У дедушки в серванте стояла хрустальная ваза. Здоровенная, килограмма на три, с узором «ромбики», производства, кажется, Гусь-Хрустального. Рядом — набор рюмок, тоже хрустальных, из которых пили, наверное, раза два за всю жизнь. Вроде бы обычная посудина, но для тёти Зины эта ваза была Граалем.
— Хрусталь мой. Мама мне его обещала, — процедила тётя Зина и вцепилась в вазу так, что побелели пальцы.
— Мам, тебе обещала? Ты уверена? — уточнила моя мама. — Ваза-то с трещиной. От Нового года восемьдесят седьмого.
Тётя Зина посмотрела на трещину, провела по ней пальцем и заявила, что трещина «придаёт характер». По-моему, трещина придаёт только одно — шанс, что ваза развалится, когда в неё нальют воду.
Два часа. Два часа взрослые, вроде бы адекватные люди спорили из-за хрустальной вазы с трещиной. Из-за набора мельхиоровых ложек, которыми никто не ест уже лет двадцать (лежали в коробке, обёрнутые в бархатную тряпочку). Из-за ковра (того самого, на стене, с оленями, которые смотрели на всё это с немым укором). Из-за пылесоса «Ракета», который, по-моему, старше меня и работает где-то с таким же энтузиазмом.
Дядя Гена в этом не участвовал. Он тихо, как Штирлиц в тылу врага, пробрался на балкон и снял со стены три удочки и сачок для рыбы. На балконе, кстати, ещё стоял велосипед «Урал» без переднего колеса и банка с гвоздями. Велосипед дядя Гена трогать не стал. Видимо, даже для его дачи это было перебором.
— А удочки я заберу. Мне для дачи, — буркнул он, когда я его застукал.
Честно говоря, я бы забрал виниловые пластинки. «Песняры», Высоцкий, сборник «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», какой-то джаз без обложки. Но проигрывателя у меня нет. И ставить некуда. А покупать проигрыватель ради пластинок, которые, может, и не играют уже — это как-то совсем грустно.
К вечеру все устали. Ваза досталась тёте Зине (мама сдалась после сорока минут переговоров, достойных Женевской конвенции). Ленин остался стоять в шкафу. Ковёр с оленями решили не трогать, потому что его снять — это целая спецоперация, а потом ещё нести по лестнице, а лифт в доме не работает с прошлого четверга. Ложки мельхиоровые взяла мама. Пластинки остались.
Бабушка Люба вышла из кухни, когда все уже обувались, посмотрела на нас и отрезала:
— Всё? Хватит? Сорок лет с этим человеком прожила, и он бы первый сказал — не ссорьтесь из-за барахла.
Мы замолчали. Потому что она была права.
А марки? Марки так никто и не забрал. Тётя Зина подержала альбом, полистала, вздохнула и положила на полку. Дядя Гена даже не открывал. Я тоже.
Через неделю звоню бабушке, спрашиваю, как дела.
— Нормально. Марки соседу Петровичу отдала. Он вроде собирает, — махнула она рукой. Ну, я это по голосу понял, что махнула.
Я было хотел сказать, что, может, не стоило, что, может, там есть что-то ценное. А потом подумал — да ладно. Петрович хоть оценит. Мы-то не оценили.
Месяца через два я от нечего делать загуглил «марки СССР каталог цен». Оказалось, серия «Олимпиада-80» в хорошем состоянии — это где-то от тысячи до пяти тысяч за блок. А у дедушки там целая серия была. Полная. Штук, наверное, сорок блоков. Может, и ерунда. А может, и нет.
Петровичу я звонить не стал. Ну, неловко как-то. Да и зная Петровича, он их уже вклеил куда-нибудь или внуку отдал играться.
Вот так вот. Вместо квартиры — марки, которые отдали, ложки, которыми не едят, и хрустальная ваза с трещиной, которая стоит у тёти Зины на серванте и пылится. Собрание Ленина до сих пор в шкафу. Бабушка говорит — пусть стоит. Пятьдесят пять томов хорошо держат полку, она без них провисает.
По-моему, настоящее наследство дедушки Коли — это не марки и не ваза. Это вот эта история, которую я теперь рассказываю за столом, когда собирается семья. И то, как тётя Зина побелевшими пальцами держала хрусталь, а дядя Гена крался по балкону с удочками. Это, пожалуй, бесценно. И цена этому — есть.
P.S. Бабушка на той неделе сказала: «Когда я помру, ничего не делите. Всё Петровичу отдайте. Он хоть радуется».
Популярное👇👇👇
Если вам понравился этот рассказ, поставьте лайк. 🙏
Подпишитесь на наш канал тут, будем рады всем. 😉