Меня зовут Аркадий. Я фикус. И я семь лет стою на подоконнике у семьи Петровых в двушке на Ленинском проспекте. За это время я видел столько, что Толстому хватило бы на два романа. А может, и на три.
Но обо всём по порядку.
Вообще, жизнь комнатного растения устроена просто. Стоишь, фотосинтезируешь, молчишь. Корневая система не предусматривает функцию речи. Зато предусматривает функцию наблюдения. И вот тут, поверьте, мне есть что рассказать.
Петровы — это Света, Дима и Варя. Света — тридцать три года, руководит отделом продаж и этой квартирой одновременно. Дима — тридцать шесть, программист, мечтает о тишине и диване. Варя — пять лет, задаёт вопросы, на которые нет ответов. Ни у кого. Даже у Яндекса.
А ещё есть кактус Семёныч. Он стоит справа от меня. Молчит. Вроде три года уже молчит. Хотя с кактусами так и не поймёшь — то ли он думает о вечном, то ли просто кактус. Мы не общаемся. Между нами, он колючий тип. Во всех смыслах.
Так вот, про Петровых.
Утро у них начинается одинаково. Ну, почти. Света варит кофе. Дима ковыряет телефон за столом. И где-то между вторым глотком и третьим вздохом Света произносит то, что я слышу примерно шесть раз в неделю:
— Дима, мусор! — крикнула Света.
— Ага, щас, доем только, — пробубнил Дима.
— Ты это вчера говорил. И позавчера, — фыркнула Света.
Дима промолчал. Я промолчал тоже. Семёныч промолчал привычно. Мусорное ведро стояло у двери и, кажется, тоже ждало.
К слову, мусор — вечная тема этого дома. Как «Ирония судьбы» по телевизору в новогоднюю ночь. Все знают, чем закончится, но смотрят снова и снова.
Дима вынес мусор через сорок минут. Света к тому времени уже успокоилась, потому что загрузила стиралку и переключилась на борщ. Я заметил одну вещь за семь лет: у Светы гнев работает как вспышка. Ярко, коротко, без последствий. А Дима это знает и просто пережидает. Как я пережидаю зиму, когда батарея шпарит прямо мне в горшок.
Но самое интересное в этом доме — Варя.
Вчера она подошла ко мне. Встала на цыпочки, потрогала лист.
— Аркадий, а ты живой? — прошептала Варя.
Я, разумеется, промолчал. Корневая система, помните?
— А почему ты не разговариваешь? Тебе грустно? — спросила она.
Нет, Варя. Мне не грустно. Мне, пожалуй, даже хорошо. Я стою на свету, меня поливают раз в неделю (иногда забывают, но я не в обиде), и у меня лучший вид на кухню. Прямо как VIP-ложа в театре. Кстати, не знаю, уместно ли сравнивать вашу кухню с театром, но ладно — актёры тут отличные.
Хотя нет, вру. Иногда грустно. Когда Света плачет вечером над сериалом. Она думает, что никто не видит. Но я вижу. И Семёныч, вроде, тоже.
К вечеру обычно всё налаживается. Дима возвращается с работы, Света ставит чайник. Между ними происходит что-то похожее на переговоры.
— Ладно, давай мирись. Чай будешь? — протянула Света.
— Буду. И печенье, — буркнул Дима.
Это у них ритуал. Как полив. Только вместо воды — заварка из пачки за сто двадцать рублей, и вместо горшка — две кружки с отбитыми ручками.
По-моему, они счастливы. Вот так, по-своему. С мусорным ведром, со стиралкой, с борщом на плите. Пожалуй, Толстой ошибался. Не только несчастные семьи все разные. Счастливые — тоже. У каждого своё счастье пахнет по-разному. У Петровых — варёной свёклой и кофе из турки.
А теперь про главное. Про то, что случилось вчера утром.
Варя встала раньше всех. Я это понял по звуку шлёпающих пяток по линолеуму. Шлёп-шлёп-шлёп. Тишина. Шлёп-шлёп-шлёп. Остановилась у холодильника.
Дальше — звук открывающейся дверцы. Потом — бульканье. И вот Варя стоит передо мной с ковшиком борща. Тёплого, свекольного, вчерашнего.
— Мама сказала, тебе надо витаминки. Вот, борщик, — заявила Варя.
И полила.
Вы когда-нибудь принимали ванну из борща? Нет? А я принял. Земля покраснела. Листья обвисли в шоке. Семёныч, клянусь, отклонился на полсантиметра в противоположную сторону.
— ВАРЯ! ТЫ ЧТО НАДЕЛАЛА?! — вскрикнула Света из коридора.
Дальше было шумно. Света хваталась за голову. Дима пытался вычерпать борщ ложкой. Варя стояла с ковшиком и не понимала, за что ругают, ведь она хотела как лучше.
Бац — и полка, на которой я простоял семь лет, не выдержала общей суеты и рухнула. Я летел вниз вместе с Семёнычем. Горшки грохнулись. Земля рассыпалась. Семёныч, кажется, впервые за три года выразил эмоцию.
Дима собрал нас обратно. Поставил на стол. Света протёрла листья. Варя погладила меня по стволу и сказала: «Прости, Аркадий. Я больше не буду».
И знаете что? Через час Петровы сидели за столом, пили чай и смеялись. Над борщом в горшке, над полкой, над Семёнычем, который теперь стоит криво. Над всем. И Варя смеялась громче всех.
Я стою на новом месте. Повыше, подальше от борща. Земля ещё чуть розоватая, но это пройдёт. А Семёныч так и остался кривым. Характерный, что сказать.
Вот такая жизнь у комнатного фикуса. Тихая, созерцательная, иногда — борщевая. Но я ни о чём не жалею. У меня хорошая семья. Шумная, нелепая, с вечным мусорным ведром и со сломанной полкой. Но моя.
P.S. Варя вчера спросила маму: «А суп фикусу можно?» Света ответила: «Нет». Варя подумала и уточнила: «А компот?»
Молчу. Жду. Фотосинтезирую.
Популярное👇👇👇
Если вам понравился этот рассказ, поставьте лайк. 🙏
Подписывайтесь на наш канал тут, мы будем рады всем.😉