— Вот до чего нынче девки бесстыжие пошли, — говорила у колодца Симка Кудрявцева своей товарке Мотри Уступиной, пока та, кряхтя, вытягивала ведро с водой. — Муж на заработки уехал, а она тут без него пузо нагуляла.
Мотря, вытерев вспотевший лоб тыльной стороной ладони, тяжело вздохнула.
— Это ты о Маринке Травкиной что ли?
— О ней, о ком же ещё, — сменив плечо под коромыслом, кивнула Симка. — Ходит бесстыжая по селу, и не прячется, выпятит пузо, и хоть бы хны!
— И что? — перебила Мотря, наливая воду в своё ведро. — Что ей теперь, в погребе сидеть?
Симка аж рот приоткрыла от такого ответа.
— Как что? Стыд-то где? Муж-то вернётся, что он скажет? — негодовала Симка.
— А то и скажет? — Мотря выпрямилась, поставив руки на бока. — Скажет: «Молодец, Маринка, что не стала ждать меня три года, пока я там на стройке горбачусь, а родила мне наследника», — и расхохоталась.
Симка заморгала.
— Наследника? Да какой же это наследник, если он…
— Прибьёт он её, — подытожила разговор Мотря, — как пить дать, прибьёт. Я Федьку знаю, он скор на расправу.
Они попрощались и разошлись каждая в свою сторону.
А Марина и не скрывала своего положения. Да, беременная. Да, не от мужа. Она не любит Фёдора и не любила никогда. Замуж за него пошла по принуждению. Если бы не сгорел её домишко, разве бы уступила ему. Но Бог сжалился и послал ей хоть капельку счастья. В её жизни был Ваня. Пусть всего одна ночь была, но какая. Ночь, когда она почувствовала себя желанной. Ночь, которую она будет помнить всю жизнь. И сейчас, глядя на свой округлившийся живот, чувствовала не стыд, а странное, трепетное ожидание. Ожидание чуда, которое, возможно, изменит её такую серую, безрадостную жизнь. Душным июльским вечером у неё начались схватки. Ирина сбегала в правление колхоза, выпросила машину и отвезла в больницу. И там, на рассвете, она родила дочку. «Танечка, Танюша моя, — говорила она тихонько, склоняясь над девочкой, пока кормила грудью. — Будешь у меня Танюшкой, так бабушку твою звали. Как бы она обрадовалась, узнав, что у неё внучка родилась. Но нет её, к сожалению. Ничего родная, мы с тобой сами проживём. Нам бы только домик какой найти, чтобы уйти от Фёдора».
Через неделю она вернулась домой.
— Ир, мне бы уйти отсюда, не хочу я в Федькиной избе жить. Мне и так бабы все глаза выстегали за то, что чужого ребёнка в его дом принесла. Коростылёвы вроде уезжать собирались, спроси, может, продадут мне свой дом, — говорила она подруге, укачивая дочку.
— Переходи ко мне да живи, — пожала плечами Ирина. — Дом большой, места всем хватит.
— Нет, Ирин, нет, — замотала головой Марина, — тебе жизнь свою устраивать надо, а тут я с ребёнком. Нет, не дело это.
— Ладно, я спрошу, — пообещала Ирина.
Она сходила к Коростылёвым, узнала, что они и правда собираются в город.
— Я слышала, вы дом продаёте? — задала она вопрос Никите.
— Продаём. А ты что, купить хочешь?
— Нет, у меня свой есть, — покачала головой женщина. — Марина Травкина хочет купить.
— Ну, если хочет, продадим. Две тысячи всего просим, и все деньги сразу.
Услышав сумму, Ирина задумалась, вряд ли Маринка её осилит. Но пошла к подруге и рассказала о разговоре.
— Нет, сразу я заплатить не смогу, — расстроилась Марина. — Частями, может, и осилила, а сразу нет. У меня всего триста рублей есть.
Ирина, услышав про триста рублей, только руками развела.
— Да где ж ты такую сумму наберёшь, Марин? Тут целый капитал нужен.
Марина вздохнула, прижимая к себе дочь.
— Я знаю, Ир. Но мне уйти надо. Не могу я больше тут жить.
— Погоди, — сказала Ирина, — я ещё раз схожу к Коростылёвым, может, удастся уговорить хозяина.
Ирина знала, что Никита человек прижимистый, и что касаемо денег, то он даже в долг никогда не давал, но надеялась, что тот войдёт в Маринкино положение и уступит.
— Никит, ну нет у Маринки сейчас таких денег, согласись на оплату частями. Она за год тебе всё до копейки выплатит, если что, я помогу.
— Где же вы за год хотите такую сумму собрать? — усмехнулся Коростылёв.
— Соберём, не переживай. Картошку продадим, у Маринки телушка хорошая, тоже продаст. Молоко продавать будем, птицу перебьём. Потом она вяжет хорошо, у неё всегда заказы есть. Рассчитаемся, не сомневайся.
— Нет, — Никита покачал головой, — в долг не продам. Не в моих это правилах. Если бы я всем в долг давал, давно бы по миру пошёл. Деньги, они, моя дорогая, счёт любят.
Как ни уговаривала его Ирина, как ни заверяла что расплатятся в срок, уговорить Коростылёва не смогла. Ушла ни с чем, только бросила на прощание:
— Ну, гляди, Никита, тут покупатель сразу находится, а станешь ждать — неизвестно чем обернётся. Уедешь, а избу твою по брёвнышку растащат.
— Не твоя печаль, за мою избу, — ответил заносчиво Коростылёв. — Не растащат, шурин приглядывать будет. А покупатели всегда найдутся.
Ирина возвращалась домой, раздосадованная. Она знала, что Никита Коростылёв — человек скупой, но такого упрямства не ожидала. «Ну и упрямец! — думала она. — А ведь мог бы и помочь человеку. Неужто ему самому не приходилось выкручиваться?» Но делать нечего. Нужно было сказать Марине, что ничего не получилось.
— Ну что, Ир? — спросила Марина, увидев подругу. — Удалось что-нибудь?
Ирина покачала головой.
— Нет, не смогла его уговорить. Говорит, только деньги вперёд, и всё тут.
Марина вздохнула, слёзы навернулись на глаза.
— Понятно, — шёпотом сказала она.
— Ты не переживай слишком. Пока Федьки нет, живи себе спокойно здесь. Подумаешь, бабы болтают. Наплюй на них, про меня и не такое говорят, и если бы я на каждое слов внимание обращала, давно бы с ума сошла.
— Я знаю, Ир, — Марина вытерла глаза. — Просто… хочется своего угла. Чтобы никто не смотрел косо, чтобы дочка росла спокойно. А тут… — Она махнула рукой, не договорив.
До конца лета Марина оставалась в доме мужа. Хоть и не считала она его мужем, но разведены они небыли. Наступила осень, она убрала огород, выкопала картошку, подготавливалась к зиме, когда в одно дождливое ноябрьское утро, к ней не прибежала запыхавшаяся Ирина.
— Маринка, собирай Танюшку и быстрее ко мне. Федька твой вернулся. С центральной усадьбы сюда идёт.
У Марины всё похолодело внутри.
— А ты откуда знаешь? — только и сумела спросить.
— Мотря Кудрявцева сообщила, я её у колодца встретила. Говорит: «Пускай твоя подружка готовится благодарность от мужа принимать, Федька домой воротился. Злющий, видать кто-то по дороге успел ему на жёнушку глаза открыть». Ну я вёдра бросила и к тебе.
Сердце заколотилось где-то в горле. Марина попыталась взять дочь из колыбельки, но руки не слушались, стали словно ватными. Федька, он же зверь, и вправду может убить. Знала каким муж бывает в злости. Ирина, хоть и пыталась её успокоить, сама была бледная как полотно.
— Собирайся, Маринка, не тяни! — шептала она, помогая завернуть девочку в тёплое одеяло. — Беги, — приказала властным голосом. — А я, может, успею что из твоих вещей забрать.
Марина, дрожа всем телом, выскользнула из дома. Село уже проснулось, но на улице пока никого не было. Лужи хлюпали под ногами, а холодный ноябрьский ветер пробирал до костей. Прибежав в дом к Ирине, она положила Танюшку на кровать и стала смотреть в окошко на улицу, поджидая подругу. Вскоре на крыльце раздались шаги, и в комнату забежала тяжело дышащая Ирина.
— Фу, еле успела, — с трудом выговорила она. — Платьишки твои да шальку с шубейкой, только и смогла забрать. Он в дом вошёл, а я в чуланчике спряталась. Пока он там тебя искал, выскочила и огородами убежала.
— О, Господи, — проговорила Марина. — Что же теперь будет?
— А ничего не будет. Подашь на развод, и всё. А пока у меня поживёшь, сюда он не сунется, а сунется — получит, — ответила Ирина.
Тем временем Фёдор, вернувшись домой и никого не найдя, злобно выругался. Ярость бурлила в нём с такой силой, что он готов был крушить всё, что попадётся под руку. «Сбежала, шалава, ничего, далеко не скроешься. Всё равно найду, умоешься ещё у меня кровавыми слезами», — прорычал он в пустоту.