Когда мама, красная от крика, выдала:
— Собирай вещи и убирайся! Для меня ты умерла!
Я стояла посреди нашей кухни с расчётным листком в руках и не могла поверить, что это всё происходит со мной, а не в каком‑то тупом сериале.
А началось всё три года назад — с похорон.
* * * * *
...Три года назад мы с мамой жили обычной жизнью: школа/универ, её работа, редкие семейные праздники втроём. Папа много ездил в командировки — так мы думали.
Я всегда считала нас нормальной, пусть и не идеальной, семьёй.
А потом его не стало. Обычная авария: уснул за рулём, выехал на встречку.
Звонок из ГИБДД, морг, документы, похороны — всё как в страшном сне, когда ты вроде бы ходишь, но не совсем понимаешь, что делаешь.
И вот во время прощания случилось то, что перевернуло нашу жизнь ещё раз.
Мы с мамой стояли у гроба, вокруг — родня с папиной стороны, его мать, сёстры, двоюродные. Люди, которых я знала с детства.
В какой‑то момент в зал зашла женщина лет сорока пяти, мне незнакомая. Рядом с ней — двое девчонок постарше меня.
Женщина подошла к гробу, перекрестилась, тихо заплакала. Девчонки встали рядом.
Я сначала решила, что это какие‑то дальние родственники, но маме резко стало плохо: она побледнела, схватилась за сердце.
Папина сестра метнулась к ней с нашатырём, кто‑то подвёл стул.
— Это ещё кто? — прошептала мама, вцепившись в меня.
Тут подошла бабушка, отцовская мама, и выдала фразу, которую я не забуду никогда:
— Это Настя… жена… ну… вторая. И девочки. Они тоже прощаться пришли.
«Вторая жена»?
«Девочки»?
«Тоже»..?
У меня в голове не складывалось.
Дальше всё было, как во сне.
Мама поднялась, подошла к этой женщине и, дрожа, спросила:
— Вы кто ему?
Та, тоже вся в слезах, ответила:
— Мы… вместе жили. Пятнадцать лет… Это наши с ним дочки. Лена и Вика.
Вокруг начался шёпот.
Я стояла, как деревянная.
Выяснилось, что:
- папа много лет жил на две семьи,
- у него есть ещё две дочери — мои сводные сёстры,
- вся его родня об этом знала,
- только мы с мамой были в полном неведении.
Командировки, о которых он нам рассказывал, часто оказывались поездками «к ним». Подарки, которые он нам привозил, он же привозил и другим. Те же слова «скучаю», те же фотографии.
Мама в какой‑то момент просто осела на пол. Её увезли на скорой с приступом.
Похороны я досиживала, уже без неё. Дальше были дни, смешанные в кашу.
Мама лежала в больнице, я бегала с передачами, справками. Папу похоронили, родня с его стороны пыталась меня поддерживать, но у меня внутри было одно:
«Зачем вы все молчали?»
Бабушку я в первые недели видеть не могла: знание, что она одновременно общалась и со мной, и с «теми девочками», внутри воспринималось как предательство.
Когда мама вернулась домой, она приняла для себя решение:
— Для меня их не существует, — сказала она жёстко. — Ни его матери, ни его сёстры, ни эти… девки.
Я тогда только кивнула. Сил спорить не было.
Маму было жалко: двадцать пять лет жить с человеком и в один день узнать, что всё было не так, как ты думала.
Про отца я чувствовала иначе.
Да, он поступил ужасно по отношению к маме.
Но для меня он всё равно оставался папой, который:
- учил меня ездить на велосипеде,
- помогал собирать портфели в первый класс,
- ночью приезжал с командировки и тихо заглядывал в комнату посмотреть, как я сплю,
- смеялся, когда я приносила ему рисунки.
Никуда это не делось. Я одновременно злилась и… любила. И очень хотела понять, как он жил «там», во второй своей жизни.
* * * * *
Через пару недель мне пришло сообщение от незнакомого номера:
«Аня, привет. Это Лена. Мы с тобой виделись на похоронах. Если ты не против, я бы хотела с тобой поговорить».
Я долго вертелась с телефоном в руках. Перед глазами стояла мама, её слова: «для меня их нет». И лица тех девчонок — растерянные, испуганные.
В итоге я написала: «Привет. Давай созвонимся».
Первый разговор был странным.
— Я не знаю, как тебя правильно называть, — тихо сказала Лена. — Сестра? Полусестра?
— Давай просто по именам, — предложила я. — А там разберёмся.
Она рассказала свою версию:
- с папой они познакомились, когда они с мамой уже жили вместе со мной;
- он долго не решался уйти из семьи, в итоге так и жил «на два дома»;
- их мама знала, что он женат, страдала, но любила;
- девчонкам говорил, что «всё сложно», обещал «когда‑нибудь всё уладить».
Слушать это было тяжело. Но одновременно я понимала: для них он тоже был просто папа, который приносил мороженое и чинил велосипеды.
Потом к разговору подключилась Вика — та, что помладше.
— Аня, у нас с тобой почти один возраст, — сказала она. — Я всё детство знала, что где‑то у него есть «ещё одна семья». Злилась на тебя, если честно. А теперь понимаю, что и ты ничего не знала.
Мы разговаривали часами:
- вспоминали его фразы;
- смеялись, когда всплывало, что он нам разным семьям говорил одно и то же;
- плакали, когда доходило до того, что теперь его нет, и уже ничего у него не спросить.
Маме про наши разговоры я решила не говорить.
Поначалу.
Но однажды за обедом не сдержалась и дала слабину:
— Мне Лена писала, — обронила я, как будто мимоходом.
Мама бросила ложку.
— Какая ещё Лена?
— Ну… его дочь. Та старшая. Мы с ней разговаривали…
Договорить не удалось.
Мама закричала так, что у меня задребезжали стаканы:
— Ты с ума сошла?! Ты общаешься с теми, из‑за кого он меня всю жизнь обманывал? Ты мне в лицо плюёшь?
Я пыталась успокоить:
— Мам, они ни в чём не виноваты. Они такие же дети, как я. Это он…
— Для меня они — не дети! — перекричала она. — И ты забудь, что у тебя кто‑то кроме меня есть. Поняла? Ещё раз услышу про них — пойдешь вон отсюда!
После этой сцены я поняла, что никакой «мягкой правды» она пока не вынесет.
И решила её не трогать.
Но отказываться от общения с сёстрами мне не хотелось.
Мы продолжили переписываться, созваниваться, иногда встречаться в кафе «на нейтральной территории».
* * * * *
Через полгода Лена как‑то сказала:
— Слушай, Ань, а ты место для практики уже нашла? Ты же говорила, что по специальности надо.
Я учусь на экономиста, надо было искать предприятие, где меня возьмут на практику.
— Пока нет, — призналась я. — В универе вариантов мало, а просто куда‑то бежать не хочу.
Лена замялась:
— У меня небольшая фирма, мы занимаемся поставками. Нам как раз нужен помощник. Можешь прийти ко мне на практику. Будем считать, это совмещением полезного с приятным.
Я сначала засомневалась:
— Не будет ли выглядеть, будто я «пристраиваюсь» за счёт твоего положения?
Она рассмеялась:
— Да брось. Ты нормальная, голова на месте. Нам всё равно кто‑то нужен, лучше ты, чем кто‑то чужой. И маме твоей говорить не обязательно, где именно ты опыта набираться будешь.
Я подумала и согласилась. Так началась моя работа у сводной сестры.
Сначала это была просто практика: я сортировала документы, подшивала накладные, училась заполнять таблицы.
Через месяц Лена сказала:
— Аня, тебе нравится у нас?
— В целом да, — ответила я честно. — Работа не сахар, но интересно.
— Тогда давай так, — предложила она. — Я оформлю тебя на полставки. Будешь два‑три раза в неделю приходить, совмещать с учёбой. Стаж пойдёт, деньги тоже. Не космос, но лучше, чем ничего.
Условия были более чем адекватные:
- гибкий график под пары,
- оклад, который для студента казался ух ты каким,
- нормальный коллектив.
Я, конечно, согласилась.
Маме сказала, что:
— Нас на потоке распределяют по практикам, попала в небольшую фирму, у знакомых нашего преподавателя.
Фамилию директора она не спрашивала. Почти год всё шло спокойно.
Мама потихоньку приходила в себя, иногда даже могла спокойно вспомнить папу, но тут же жёстко обрывала:
— Только не начинай опять про «них». Для меня их не было и нет!
Я не настаивала. Ждала, что, может, со временем она сама захочет чего‑то узнать.
И вот однажды всё рухнуло из‑за одной бумажки.
В тот день я получила зарплату и, как обычно, принесла домой конверт. Дома мама начала уборку, ходила с тряпкой, вытирала пыль.
Я же, по своей невнимательности, оставила на столе в комнате расчётный листок: маленький клочок бумаги, где было указано:
- моя должность,
- сумма,
- название фирмы,
- и самое главное — фамилия директора: Е.А., Миневич.
Когда я вернулась из кухни, мама стояла с этим листком в руках.
Лицо у неё было белое, губы сжаты.
— Это что такое? — тихо спросила она.
Я попыталась сделать вид, что ничего особенного:
— Это… зарплата. У нас отчётность так выдаётся.
Она почти прошипела:
— Где ты работаешь?
Я поняла, что врать дальше бессмысленно.
— У Лены, — сказала честно. — У папиной…
Договорить не успела. Мама взорвалась.
— Ты… работаешь… у ЭТОЙ? — каждый слог был как удар. — Ты ходишь к ним, получаешь от них деньги, сидишь там, как ни в чём не бывало?!
Я начала объяснять:
— Мам, это просто работа. Удобный график, нормальная зарплата. И Лена — не «эта». Она тоже его дочь, как и я…
— Не смей так говорить! — перекрыла она. — Он был мой муж! Я с ним жила, я ему готовила, я с ним ложилась и вставала. А она кто? Любовница, которая разрушила мою жизнь! И её дети такие же!
Я почувствовала, как внутри всё сжимается, но попыталась не срываться:
— Мама, она не разрушала ничего. Он сам выбрал жить так. Они появились на свет так же, как и я. Разве в этом их вина?
Мама вцепилась в расчётку:
— Ты предала меня. Ты предаёшь память отца. Нормальный человек после такого сделал бы вид, что ничего не было. А ты бегаешь к ним, как родная.
— Я не предаю ни тебя, ни его память, — сказала я. — Просто признаю реальность. У нас есть сводные сёстры. Они существуют, независимо от того, хотим мы этого или нет. И они ко мне хорошо относятся. Не вижу причины их ненавидеть.
Мама перешла на крик:
— Выбирай! Или ты рвёшь с ними все связи, увольняешься и забываешь про них навсегда. Или можешь прямо сейчас собирать вещи и уходить! Мне чужие под одной крышей не нужны.
Я в ступоре переспросила:
— Ты серьёзно сейчас? Ты хочешь, чтобы я перестала работать, общаться, лишь бы сделать вид, что прошлое было другим?
— Да! — рявкнула она. — Или я, или эти девки! Иначе для меня ты больше не дочь.
Это был, наверное, самый тяжёлый момент.
Передо мной сидела мама — уставшая, обиженная, искалеченная этой всей историей. Человек, который одна меня и растила, когда папа был «в командировках».
И одновременно — человек, который сейчас требовал от меня:
- отказаться от людей, которые по крови мне тоже семья;
- уволиться с работы, которая мне нравится и помогает стоять на ногах;
- жить в иллюзии, чтобы ей было легче.
Я глубоко вдохнула:
— Мам, я тебя люблю. И всегда буду любить. Но я не могу делать вид, что Лены и Вики не существует. И не хочу бросать работу только потому, что тебе больно об этом думать. Я не виновата в том, что папа жил так. И они тоже не виноваты.
Мама замолчала на секунду. Потом медленно сказала:
— Тогда собирай вещи. Ты - такая же, как и твой папаша. Мне такой дочери не нужно.
Сначала я решила, что это просто эмоции.
— Мама, перестань. Ты сама не веришь в то, что говоришь, — попыталась пошутить.
Но она встала, открыла мой шкаф, начала снимать с вешалок одежду и кидать на кровать:
— Вот это — в сумку, это — в рюкзак. Хочешь — живи у своей Лены. Или этой, как её там... Вики...
Я смотрела на эту сцену и понимала: сейчас, если я останусь, я либо сломаюсь и соглашусь на её условия, либо мы поругаемся ещё сильнее.
Ни того, ни другого мне не хотелось. Я молча начала складывать вещи. Через час я стояла на лестничной площадке с двумя пакетами и рюкзаком.
Мама захлопнула дверь перед моим носом со словами:
— Для меня тебя нет.
Я прислонилась к стене и просто постояла так пару минут, пытаясь не разреветься.
Потом набрала Лену.
— Привет, — сказала, стараясь держать голос. — У тебя диван свободен?
Она не стала задавать лишних вопросов:
— Приезжай. Всё остальное по дороге обсудим.
Первые дни после переезда я жила, как на автопилоте.
Лена с Викой окружили меня заботой: нашли для меня комнату у знакомых, помогли с вещами, кормили ужинами и чаем, слушали мои бесконечные «может, я правда предательница?».
— Аня, — говорила Лена, — предал вас не ты и не мы. Предал - наш общий папа, который так устроил свою жизнь. Мы все теперь разгребаем. Ты имеешь право общаться с теми, с кем тебе хорошо. Имеешь право работать там, где тебе удобно.
Вика добавляла:
— Мама твоя сейчас в шоке. Ей нужно время. Но это не значит, что ты должна уничтожить свою жизнь, лишь бы ей стало чуть легче.
Слова помогали, но внутри всё равно было очень больно.
* * * * *
С мамой мы не общаемся до сих пор.
Она ни разу мне не позвонила.
Я пару раз писала ей сообщения в духе: «Мам, я в порядке. Если вдруг захочешь поговорить — я рядом».
Ответа не было...
Через общих знакомых я знаю, что она всем рассказывает:
«Дочка меня предала, пошла к тем, что уводили мужа».
Слышать это неприятно. Но я не могу запретить ей так думать. Отец для меня навсегда будет человеком с двумя лицами: с одной стороны — любящий папа; с другой — мужчина, который подвел нескольких женщин одновременно.
И самое горькое — что крайними остались мы, его дочери.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...