Я думала, что знаю своего отца. Думала – он из тех мужчин, которые любят молча. Которые не умеют говорить о чувствах, не пишут открыток на день рождения, не оставляют записок на холодильнике. Пятнадцать лет я жила с этим убеждением. Пятнадцать лет ошибалась.
Чемодан лежал на кровати – старый, рыжевато-коричневый, с потёртыми углами и латунными застёжками, которые щёлкали с приятным звоном. Бабушкин. Она возила его в санаторий каждое лето, пока была жива. Теперь он мой – для новой жизни в другом городе.
Я складывала вещи и прислушивалась к звукам из кухни. Отец гремел посудой. Мыл чашки, которые и так были чистые. Он всегда так делал, когда не знал, куда деть руки. Когда не находил слов.
– Тёплые носки взяла?
Его голос – из коридора. Он остановился в дверях моей комнаты, упёрся плечом в косяк. Смотрел, как я утрамбовываю свитера в боковой карман.
– Да, пап. Три пары.
– А зарядку?
– И зарядку. И наушники. И тетради.
Он кивнул. Постоял ещё секунду, будто хотел что-то сказать. Потом развернулся и ушёл обратно на кухню. Загремела вода в раковине.
Я села на край кровати и посмотрела на комнату. Четырнадцать квадратных метров – вся моя жизнь. Стол у окна, за которым я делала уроки с первого класса. Книжные полки – отец сколотил их сам, когда мне было десять и книги перестали помещаться на подоконнике. Старый ковёр на полу – мама выбирала, ей нравился этот оттенок, не синий, не зелёный, а что-то между. Она называла его «цвет морской волны на закате».
Мамы не стало семь лет назад. Мне было восемь.
Авария. Гололёд. Она возвращалась с работы – работала в поликлинике, медсестрой в процедурном кабинете. Позвонили из больницы около девяти вечера. Отец взял трубку, послушал, сказал «еду» и положил. Лицо у него стало таким, будто кто-то выключил свет внутри. Он посмотрел на меня и сказал:
– Посиди дома. Я скоро.
Он вернулся под утро. Один. Сел на кухне и сидел так до рассвета. Я выходила к нему три раза – попить воды, в туалет, просто проверить. Он сидел. Не плакал. Не говорил. Просто сидел и смотрел в окно, на фонарь во дворе.
На похоронах он тоже не плакал. Стоял прямой, неподвижный, в чёрном костюме, который был ему чуть велик в плечах. Смотрел, как опускают гроб. Я держала его за руку – ладонь была ледяной и твёрдой, как деревянная. Он ни разу не сжал мою руку в ответ.
После похорон мы пришли домой, и он сказал:
– Есть будешь?
Я покачала головой. Он тоже не стал. Мы разошлись по комнатам. Утром он ушёл на работу. Оставил деньги на столе – на обед в школе. Записку не оставил.
Так началась наша жизнь вдвоём.
***
Семь лет. Это много или мало? Достаточно, чтобы привыкнуть. Привыкнуть к тому, что по утрам на кухне тихо – раньше мама напевала, пока варила кашу. Привыкнуть к ужинам вдвоём, когда мы жуём и молчим, потому что оба не знаем, о чём говорить. Привыкнуть к тому, что отец приходит поздно, а уходит рано, и между этим – несколько часов сна на диване в гостиной, потому что в спальню, где они жили с мамой, он так и не смог вернуться.
Отец работал на мебельной фабрике. Мастер. У него руки умели всё – он чинил мне сломанные игрушки в детстве, собирал мебель по чертежам из головы, мог отремонтировать любой кран, любую розетку, любую скрипучую дверь. Руки у него были широкие, с загрубевшей кожей на подушечках пальцев, с въевшимся запахом древесной стружки. Когда он гладил меня по голове – в детстве, редко, почти украдкой – его ладонь казалась шершавой и тёплой, как нагретая доска.
Но со словами у него не ладилось.
– Как в школе?
– Нормально.
– Уроки сделала?
– Да.
– Ну, хорошо.
Вот и весь разговор за ужином. Иногда я пыталась рассказать что-то – про учителей, про подруг, про книги, которые читала. Он слушал, кивал, иногда говорил «понятно» или «ну и правильно». Но я видела – он не знает, как ответить. Как продолжить. Как превратить мои слова в разговор.
Поздравления на день рождения он присылал голосовыми в мессенджере. Два-три слова: «С днём рождения, дочь». Иногда добавлял: «Подарок на столе». Подарки были хорошими – он знал, что я люблю. Книги. Карандаши для рисования. Однажды – электронную книгу, дорогую, он копил на неё три месяца. Но открытки не было ни разу.
Когда мне исполнилось тринадцать, я разбирала мамины вещи в шкафу – отец так и не смог это сделать, а я решила, что пора. В коробке из-под обуви нашла её тетрадку с рецептами.
Почерк у мамы был особенный – мелкий, аккуратный, буквы теснились друг к другу, с завитушками на хвостиках «д» и «у». «Шарлотка от Люси» – так она подписывала рецепт яблочного пирога. Люсей её звала бабушка, и мама оставила это прозвище для себя, для таких вот домашних записей.
Я сидела на полу и листала эту тетрадку, читала рецепты, которые мы никогда не готовили вместе, потому что не успели. И подумала: а какой почерк у отца? Я никогда не видела, как он пишет.
Списки покупок он не составлял – запоминал. Записки не оставлял – звонил. На моих грамотах и дневниках в строке «Подпись родителя» стояла закорючка, три буквы, не разберёшь. Он расписывался, как врач на рецепте, – быстро и неразборчиво.
Я тогда подумала: он просто не умеет. Не умеет писать так, чтобы читалось. Не умеет выражать мысли на бумаге. Есть такие люди – руками они могут собрать шкаф с закрытыми глазами, а написать «люблю» на открытке – целая проблема.
Я привыкла к этому тоже.
***
В пятнадцать я решила уехать.
Физико-математический лицей в областном центре. Конкурс – двенадцать человек на место. Я прошла. Когда пришло письмо с подтверждением, я сидела на кухне и смотрела на экран ноутбука, не веря.
– Пап, – позвала я. – Я поступила.
Он вышел из ванной, вытирая руки полотенцем.
– Куда?
– В лицей. В тот, в областном. Помнишь, я документы подавала.
Он помнил. Он возил меня на собеседование – шесть часов в одну сторону.
– Молодец, – сказал он.
Голос был ровный. Лицо – обычное, без выражения. Но он стоял и смотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Потом кивнул и ушёл в комнату.
Я думала – он расстроится. Или обрадуется. Или скажет «не отпущу». Или «горжусь тобой». Хоть что-то.
Но он не сказал. Просто принял – как принимал всё остальное.
Через неделю мы поехали покупать постельное бельё для общежития. Он выбрал сам – серое в тонкую полоску, «практичное», сказал. Потом долго стоял в отделе канцтоваров, разглядывая тетради.
– Тебе какие нужны? В клетку или в линейку?
– В клетку. Это же физмат.
– А. Ну да.
Он взял пачку тетрадей – двадцать штук. Я хотела сказать, что столько не нужно, но не стала. Пусть.
За две недели до отъезда я заметила, что он изменился. Не внешне – он по-прежнему уходил рано и приходил поздно, по-прежнему мыл посуду, когда нервничал, по-прежнему молчал за ужином. Но смотрел на меня иначе. Долгим, странным взглядом, будто пытался запомнить.
Однажды ночью я вышла на кухню попить воды и увидела свет под дверью его комнаты. Гостиной, где он теперь спал. Было три часа ночи.
Я хотела постучать. Спросить, всё ли в порядке. Но передумала. Мы не говорили о таких вещах.
***
День отъезда. Август, духота, солнце бьёт по глазам. Вокзал – старое здание с облупившейся краской и гулким эхом под потолком.
Я стояла у вагона с чемоданом – бабушкиным, с потёртыми углами. Отец стоял рядом. Мы молчали.
Вокруг суетились люди. Мать с двумя детьми запихивала сумки в тамбур. Парень в наушниках прошёл мимо, чуть не задев меня рюкзаком. Женщина в цветастом платье плакала, обнимая пожилого мужчину – наверное, отца.
– Ну, – сказал мой отец.
– Ну, – сказала я.
Он переступил с ноги на ногу. Посмотрел на часы, на табло, на меня.
– Там общежитие нормальное?
– Нормальное. Комнаты на двоих.
– А соседка?
– Ещё не знаю. Заселюсь – узнаю.
Он кивнул.
Пауза. Длинная, неловкая. Я смотрела на него и думала: скажи что-нибудь. Хоть что-то. Мы не увидимся до ноябрьских каникул. Три месяца.
– Звони, – сказал он наконец.
– Буду.
– И пиши. В смысле, сообщения. Чтобы я знал, что всё в порядке.
– Хорошо.
– Если что-то случится – я приеду. В любое время.
– Я знаю, пап.
Он смотрел на меня. Хотел что-то сказать – я видела, как двигаются губы, но звука не было. Потом он поднял руку, будто собирался обнять меня или погладить по голове, как маленькую.
Рука замерла на полпути.
Он опустил её. Взялся за ручку чемодана.
– Тяжёлый, – сказал он, поднимая чемодан на подножку вагона.
– Там книги.
– Много?
– Много.
– А. Ну да. Книги – это хорошо.
Проводница объявила посадку. Пора.
Я шагнула к вагону. Обернулась.
Отец стоял на перроне. Плечи чуть скошены вперёд – привычка тех, кто годами работает над верстаком. Руки в карманах. Лицо – обычное, неподвижное, то самое, что я видела всю жизнь.
Но в глазах – что-то. Что-то, чего я не успела разобрать.
– Пока, пап.
– Пока, Вер. – Он помолчал. – Ты… справишься.
Это было почти признание. Почти.
Я поднялась в вагон. Поезд тронулся. Отец стоял на перроне и смотрел вслед. Я видела его в окно – он становился всё меньше, пока не превратился в точку. Потом – исчез.
***
Шесть часов в поезде. Я смотрела в окно на проносящиеся поля и думала о доме, который оставила. О комнате с ковром «цвета морской волны». О кухне, где отец гремит посудой по утрам. О молчаливых ужинах, которых больше не будет.
Интересно, он справится один? Он умеет готовить – просто. Яичница, макароны, картошка. Мама готовила по-другому, с травами и специями, с какими-то сложными соусами. Я научилась от неё немного – но последние годы готовила редко, не до того было.
Поезд прибыл к вечеру. Я поймала такси до общежития, поднялась на третий этаж, нашла свою комнату.
Соседка уже была там. Света из Рязани – это она представилась через пять секунд после того, как я открыла дверь. Невысокая, кудрявая, с громким голосом и заразительным смехом. Она уже распаковала вещи, развесила фотографии над кроватью, поставила на тумбочку маленький кактус в горшке.
– Привет! Ты Вера, да? Я читала список. Какая у тебя кровать будет? Я слева заняла, но могу поменяться, если тебе принципиально.
– Нет, мне всё равно.
– Отлично! Ты откуда? Далеко ехала?
– Шесть часов.
– Ничего себе. Я четыре. Ну, давай, располагайся. Чай будешь? У меня печенье есть, мама напекла.
Я улыбнулась. Света была из тех людей, которые заполняют любое пространство собой – голосом, энергией, движением. Рядом с ней можно было молчать, и это не казалось странным.
– Чуть позже. Сначала разберу вещи.
– Конечно, конечно.
Я подняла чемодан на кровать, щёлкнула латунными застёжками. Знакомый звук – как эхо из детства, когда бабушка собиралась в санаторий.
Свитера. Джинсы. Тёплые носки – отец был прав, пригодятся. Зарядка, наушники, тетради – двадцать штук, в клетку. На дне, под стопкой футболок – что-то твёрдое, прямоугольное.
Я нахмурилась. Не помнила, чтобы клала туда что-то.
Вытащила.
Конверт. Плотный, из крафтовой бумаги, рыжевато-коричневой, почти в тон чемодану. Перевязан бечёвкой – самой обычной, какой перевязывают коробки на почте. На углу – отпечаток пальца, смазанный, будто кто-то держал конверт влажными руками.
Ни адреса. Ни имени. Ничего.
Света посмотрела на меня.
– Что там?
– Не знаю.
Я села на кровать. Руки вдруг стали тяжёлыми, неповоротливыми.
Развязала бечёвку. Открыла конверт.
Внутри – пачка конвертов поменьше. Белых, одинаковых, почтовых. Вынула, разложила на покрывале.
На каждом – год. Написано от руки, крупным почерком.
2011. 2012. 2013. И так далее, по порядку. До 2026.
Пятнадцать конвертов. Пятнадцать лет.
Я смотрела на них и не понимала.
Потом взяла первый – 2011, год моего рождения – и открыла.
***
Почерк.
Не мамин – тот был мелкий, с завитушками. Этот другой. Крупный, с наклоном вправо, буквы старательные, осторожные, как у первоклассника, который очень хочет написать правильно. Некоторые буквы поправлены, будто человек не был уверен в орфографии и возвращался, чтобы исправить.
Я никогда не видела этого почерка. И одновременно – узнала его сразу.
Отец.
«Здравствуй, моя Вера.
Сегодня ты родилась. Двадцать третье апреля, четверг, половина шестого утра. Три двести грамм, пятьдесят сантиметров. Врач сказал – здоровая девочка. Мама сказала – красивая. Я посмотрел и не смог ничего сказать, потому что горло перехватило.
Я держу тебя на руках, а ты такая маленькая, что я боюсь сломать. Руки у меня грубые, рабочие, а ты – как тёплый хлеб из печки, мягкая и тёплая. У тебя мамины глаза – тёмные, с золотинкой на свету. Она спит после родов, устала очень. А я сижу рядом с тобой и смотрю.
Мама сказала – пиши ей письма. Каждый год, на день рождения. Потом отдадим, когда вырастет. Она будет читать и знать, какой была маленькой.
Я не умею писать. Никогда не умел. В школе за сочинения тройки получал, потому что слов не хватало. Но попробую. Ради тебя – попробую.
Ты сегодня впервые открыла глаза и посмотрела на меня. Долго смотрела, серьёзно, будто изучала. А потом зажмурилась и уснула.
Я думал, что умру от счастья.
Твой папа».
Буквы расплылись. Я поняла, что плачу.
Света что-то спросила – я не услышала. Взяла следующий конверт.
***
2012 год:
«Здравствуй, моя Вера.
Тебе сегодня год. Ты сделала первые шаги вчера – не удержалась до дня рождения. Встала, держась за диван, потом отпустила – и пошла. Три шага, четыре. Упала, ударилась коленкой, но не заплакала. Посмотрела на ушибленное место, нахмурилась – и встала снова.
Я подумал: она упрямая. Как я. Это хорошо.
Мама испекла тебе торт. С кремом и ягодами. Ты размазала его по всему лицу и смеялась. Мама тоже смеялась. Я сфотографировал вас обеих.
Ты уже говоришь несколько слов. «Мама» – первое. «Дай» – второе. «Папа» пока нет. Но я жду.
Твой папа».
2013 год:
«Здравствуй, Вера.
Тебе два. Сегодня утром ты проснулась и сказала: «Папа». Просто так, без причины. Я стоял в дверях, собирался на работу, а ты сидела в кроватке и смотрела на меня.
«Папа», – сказала ты.
Я опоздал на работу. Сидел рядом с тобой и не мог уйти.
Весь день ходил и улыбался. Мужики на фабрике спрашивали – что случилось. Я не сказал. Это только наше.
Твой папа».
2014 год:
«Здравствуй, дочка.
Три года. Ты уже большая, говоришь целыми предложениями. Вопросами замучила. Почему небо голубое? Почему трава зелёная? Почему собаки лают, а кошки мяукают?
На вопрос про небо я не знал ответа. Мы с тобой смотрели в интернете. Оказывается, это рассеивание света – синие волны рассеиваются сильнее красных. Ты выслушала и сказала: «Красиво».
Я тоже так думаю.
Твой папа».
***
Я читала письмо за письмом. Год за годом. Моё детство – не таким, каким я его помнила.
Не молчаливый отец, который не знает, что сказать. А человек, который каждый год садился и писал. Для меня. Может, криво. Может, коротко. Может, с ошибками, которые потом поправлял дрожащей рукой. Но писал.
2015 год:
«Вера, тебе четыре. Ты пошла в садик. Плакала, не хотела отпускать мою руку. Я довёл тебя до группы, воспитательница взяла тебя за руку, а ты всё оглядывалась.
Я вышел из садика. Обошёл здание и встал у забора, где видно окно твоей группы. Смотрел, как ты сидишь за столом, как рисуешь что-то. Потом улыбнулась – соседка по столу что-то сказала смешное.
Я стоял и смотрел, пока не опоздал на работу.
Тоже хотел плакать. Но не умею.
Твой папа».
2016 год:
«Пять лет. Ты нарисовала нашу семью – мама, папа, ты. У папы на рисунке огромные руки и маленькая голова. Мама спросила: «Почему у папы такие большие руки?» Ты сказала: «Потому что он всё умеет делать».
Я забрал этот рисунок. Он у меня в ящике стола на работе. Смотрю иногда, когда тяжело.
Твой папа».
2017 год:
«Шесть лет. Ты идёшь в школу осенью. Мы с мамой купили тебе портфель – розовый, с котятами. Ты сказала: «Я уже большая для котят». Выбрала синий, с ракетой.
Мама расстроилась – она хотела котят. Я сказал ей: она растёт. Так и должно быть.
Иногда мне хочется, чтобы ты снова была маленькой и говорила «папа» просто так, без причины.
Твой папа».
2018 год:
«Семь лет. Первый класс позади. Ты принесла грамоту за лучшее чтение в классе. Мама поставила её в рамку, повесила на стену.
Я горжусь тобой. Хочу сказать это вслух, но слова застревают где-то в горле и не выходят. Напишу здесь: я очень, очень горжусь тобой. Каждый день.
Твой папа».
***
2019 год.
Я открыла конверт медленно. Руки дрожали.
«Вера.
Тебе восемь. Мамы больше нет.
Я не знаю, как писать это письмо. Сижу на кухне третий час, бумага перед глазами, а слов нет. Ни одного.
Мама умерла две недели назад. Авария. Ты знаешь. Ты была на похоронах, держала меня за руку. Твоя рука была маленькой и тёплой, а моя – как ледышка. Ты сжимала мою руку, а я не мог сжать в ответ. Боялся сломать твои пальцы. Или разрыдаться. Или и то, и другое.
Мама начала эту традицию – писать тебе письма каждый год. Она хранила их в шкатулке, хотела отдать тебе на восемнадцатилетие. Я нашёл шкатулку после похорон. Восемь писем её почерком.
Я обещал ей продолжить. Давно, ещё когда ты родилась. Она сказала: «Если со мной что-то случится – ты будешь писать». Я сказал: «С тобой ничего не случится». Она улыбнулась и сказала: «Обещай». Я пообещал.
Вера, я не умею говорить. Не умею обнимать – мне кажется, что я делаю это неправильно, слишком сильно или слишком слабо. Не умею показать, что чувствую.
На похоронах я хотел сказать тебе, что люблю тебя. Что мы справимся. Что я рядом и никуда не денусь. Но голос пропал. Слова застряли внутри и не вышли.
Я буду писать. Это единственное, что я могу.
Прости меня. За то, что молчу. За то, что не умею быть рядом так, как нужно. Я стараюсь. Каждый день стараюсь.
Твой папа».
Света давно ушла – я не заметила когда. Комната была пуста. За окном темнело. Где-то в коридоре хлопнула дверь, кто-то засмеялся.
Я сидела на кровати, вокруг меня – разбросанные конверты, и рыдала так, как не рыдала с восьми лет. С того дня, когда мама не вернулась домой.
***
Когда слёзы кончились, я продолжила читать.
2020 год:
«Девять лет. Ты сегодня принесла пятёрку по математике. Прибежала домой, размахивая тетрадкой. «Папа, смотри! Пятёрка! Контрольная!»
Я сказал «молодец». А в груди всё сжалось от гордости – так, что дышать больно. Захотелось обнять тебя и кружить по комнате, как делала мама. Не смог. Отвернулся, потому что глаза защипало.
Напишу здесь: ты умница. Ты лучшая. Я горжусь тобой каждый день. Каждую минуту.
Твой папа».
2021 год:
«Десять лет. Ты взрослеешь. Иногда смотрю на тебя и вижу маму. Те же глаза – тёмные, с золотинкой. Тот же поворот головы, когда чем-то недовольна. Тот же смех – звонкий, как колокольчик.
Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем я. Мама была такой же – сильной. Она бы гордилась тобой.
Я тоже горжусь.
Твой папа».
2022 год:
«Одиннадцать. Ты поссорилась с подругой, с Настей. Пришла домой – глаза красные, припухшие. Но не жаловалась. Молча прошла в комнату, закрыла дверь.
Я стоял под дверью минут десять. Не знал, как постучать. Что сказать. Чем помочь. Мама умела – она садилась рядом, обнимала, и ты рассказывала ей всё. А я – не умею.
В итоге сварил какао. Поставил чашку у двери, постучал и ушёл. Через полчаса ты вышла, выпила какао. Сказала «спасибо» – тихо, без улыбки. Но сказала.
Я хотел ответить: я рядом. Всегда. Даже если молчу. Не сказал. Но ты, наверное, и так знаешь.
Твой папа».
2023 год:
«Двенадцать лет. Ты перешла в шестой класс. Учительница на собрании сказала: «Вера – способная девочка, далеко пойдёт».
Я знаю. Я всегда знал. С первого дня, когда ты посмотрела на меня серьёзными глазами в роддоме.
Ты можешь всё. Не сомневайся в себе. Никогда.
Твой папа».
2024 год:
«Тринадцать. Ты нашла мамину тетрадку с рецептами. Я видел – ты сидела на полу в её комнате, листала страницы, смотрела на её почерк. Долго сидела.
Я стоял в коридоре и не мог зайти. Не знал, что сказать. Как объяснить, что я не выбросил эту тетрадку. Что до сих пор не могу спать в нашей спальне. Что иногда ночью разговариваю с ней, хотя её нет.
Мамы не хватает. Каждый день. Но рядом с тобой – легче. Ты похожа на неё. И это больно. И это счастье.
Твой папа».
2025 год:
«Четырнадцать. Ты сказала, что хочешь поступить в лицей. В областном центре. Физмат. Шесть часов от дома.
Я сказал «хорошо». А внутри кричал: не уезжай. Останься. Я не справлюсь без тебя.
Но ты должна лететь. Это твоя жизнь, твои крылья, твоё небо. Я не буду держать. Мама не простила бы мне, если бы я тебя удерживал.
Удачи на экзаменах. Ты справишься.
Твой папа».
***
Остался последний конверт. 2026.
Я смотрела на него долго. За окном уже совсем стемнело. Где-то внизу играла музыка – наверное, в соседней комнате отмечали заселение. Света заглянула, увидела моё лицо – и тихо вышла, ничего не сказав.
Я открыла конверт.
«Вера.
Тебе пятнадцать. Сегодня ты уедешь.
Я пишу это письмо ночью. Три часа. Переписывал четыре раза, потому что слова не складываются. Пятнадцать лет пишу тебе письма – а всё равно не умею.
Но попробую. В последний раз. В смысле – в последний раз так, тайно. Может, теперь смогу говорить вслух.
Вера, я люблю тебя. Любил с первой секунды, когда взял на руки в роддоме. Любил, когда ты сделала первые шаги. Любил, когда плакала в садике. Любил, когда смеялась над мультиками. Любил, когда приносила пятёрки и когда приносила двойки. Любил каждый день – даже когда молчал. Особенно когда молчал.
Буду любить, пока сердце бьётся. И после – если там, после, что-то есть.
Мама хотела отдать тебе эти письма на восемнадцатилетие. Я думал – сделаю так, как она хотела. Три года ещё подожду. Но ты уезжаешь. И я подумал: сейчас. Пусть знает сейчас. Пусть знает, что я не молчал. Пусть знает, что каждый год, каждый её день рождения, я садился за стол и писал ей.
Я не умею говорить. Горло перехватывает, слова застревают, и вместо «люблю» выходит «тёплые носки взяла?». Не умею обнимать – мне кажется, что я слишком грубый, что руки у меня слишком большие, что сделаю больно. Не умею показать, что чувствую.
Но я чувствую. Каждый день. Каждую минуту.
Когда ты получала пятёрки – я гордился так, что хотелось кричать на весь мир. Когда плакала – умирал вместе с тобой. Когда закрывалась в комнате и не выходила – я стоял под дверью и не знал, как постучать. Когда улыбалась – я улыбался тоже, только отворачивался, чтобы ты не видела.
Я плохой отец на словах. Но на бумаге – я рядом. Всегда был рядом. Пятнадцать лет.
Ты уезжаешь – и это правильно. Тебе нужен мир больше, чем наша двухкомнатная квартира с батареями, которые гудят зимой. Ты умная, сильная, упрямая. Как мама. Как я.
Я буду скучать. Буду ждать звонков. Буду приезжать, если позовёшь – в любое время дня и ночи, я сяду в машину и приеду, шесть часов – это не расстояние. Буду писать – если захочешь. Теперь уже не тайно.
Сегодня на вокзале я не сказал. Не смог. Хотел обнять тебя – и не смог. Рука замерла на полпути. Ты видела. Наверное, подумала – он опять. Опять не может.
Но я напишу здесь. В последний раз – тайно. А потом, может, научусь говорить.
Дочка, я тебя люблю. Прости, что молчал пятнадцать лет.
Ты – лучшее, что у меня есть. Было и будет. Единственное, ради чего стоило жить после того, как мамы не стало.
Спасибо, что ты есть.
Твой папа».
***
Я прижала письмо к груди.
За окном – чужой город, чужие огни, чужие звуки. Новая жизнь, которую я так хотела. О которой мечтала.
А в руках – пятнадцать лет слов, которые отец не умел сказать вслух.
Телефон лежал на тумбочке. Экран погас, но я знала, что там, в списке контактов, – «Папа». Три буквы. И фотография: он на даче у бабушки, щурится от солнца, почти улыбается.
Я взяла телефон. Руки дрожали так, что три раза промахнулась мимо кнопки.
Гудок. Ещё один. Третий. Четвёртый.
Он не любит отвечать ночью. Наверное, спит. Или…
– Да?
Голос – хриплый, тихий. Не сонный. Будто он сидел и ждал. Всё это время – ждал.
– Пап, – сказала я.
Пауза. Долгая, как все эти годы молчания.
– Ты нашла.
Не вопрос. Он знал, что я найду. Ждал этого звонка.
– Нашла.
Молчание. Я слышала его дыхание – неровное, сбивчивое. И своё – такое же.
– Пап, – сказала я. – Я прочитала. Все пятнадцать.
– Все?
– Все.
Снова молчание. Я слышала что-то – не то шорох, не то вздох.
– Мама начала, – сказал он. – Я продолжил.
– Я знаю. Ты написал.
– Она хотела на восемнадцать отдать. Но я подумал…
– Ты правильно подумал.
Тишина. Но не пустая – наполненная чем-то. Всем тем, что мы не говорили друг другу семь лет.
– Папа, – сказала я. – Я тебя люблю.
Он молчал.
А потом – звук, которого я никогда не слышала. Всхлип. Ещё один. Мой отец, который не плакал на похоронах мамы. Который семь лет держался, не показывая ничего. Он плакал.
– И я тебя, Вер. – Голос дрожал. – И я. Всегда.
– Я знаю, – сказала я. – Теперь знаю.
Мы молчали. Но это было другое молчание – не пустое, не неловкое. Тёплое. Как его ладонь, когда он гладил меня по голове в детстве.
– Вер.
– Да?
– Ты там… справишься?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
– Справлюсь. Я же твоя дочь.
Он засмеялся – тихо, коротко. Я не помнила, когда в последний раз слышала его смех.
– Звони, – сказал он. – Каждый день. Хочу голос слышать.
– Буду.
– И приезжай на каникулы.
– Приеду.
– Я пирог испеку. По маминому рецепту. Шарлотку.
У меня перехватило горло.
– Хорошо.
– Ну, – сказал он. – Спокойной ночи, дочь.
– Спокойной ночи, пап.
Я положила трубку. Вытерла лицо – мокрое от слёз. Посмотрела на письма, разбросанные по кровати.
Пятнадцать конвертов. Пятнадцать лет. Мама начала – отец продолжил.
Он никогда не писал. Так я думала. Пятнадцать лет так думала.
А он писал мне каждый год. Каждый год, с первого дня моей жизни.
Просто – молча.
Я собрала письма, аккуратно сложила обратно в крафтовый конверт. Перевязала бечёвкой. Положила в тумбочку – рядом с зарядкой и наушниками. Самое ценное, что у меня есть.
За окном светало. Первый рассвет в новом городе. Новая жизнь.
Но теперь я знала: там, за шесть часов езды, в нашей квартире с батареями, которые гудят зимой, – не молчаливый отец, который не умеет говорить.
А человек, который любит меня пятнадцать лет. Который писал мне каждый год – сначала вместе с мамой, потом один.
Человек, который всегда был рядом.
Просто – на бумаге.
Теперь, может, научится говорить вслух. И я тоже научусь.
У нас ещё много лет впереди.