Андрей говорил, что жена его не любит. Он не сказал, что она умирает. Я украла последние месяцы умирающей женщины.
Сейчас, когда прошёл год, я всё ещё просыпаюсь по ночам от кошмаров. Вижу её лицо — бледное, исхудавшее, в белом больничном платке. Вижу глаза её дочери — карие, как у Андрея, полные взрослой боли, которой не должно быть у шестнадцатилетней девочки. И понимаю: прощения нет. Не было и не будет. Ни от неё, ни от её ребёнка, ни от меня самой.
Но начиналось всё так обыденно. Так по-человечески. С одиночества и чашки чая в школьной учительской.
Пять лет после развода я жила как в тумане. Работа — дом — работа. Тетради, красная ручка, сочинения про "Евгения Онегина", которые я проверяла за кухонным столом в пустой квартире. Холодильник гудел на кухне, телефон молчал третий день подряд. Иногда я доставала из шкатулки обручальное кольцо, которое сняла в день, когда бывший муж сказал: "Прости, но я больше не люблю тебя". Крутила в пальцах, клала обратно.
В сорок три года я была одна. Совершенно, абсолютно одна.
Спать ложилась в восемь вечера — не потому что устала, а потому что нечего было делать. Книги перечитывала по кругу: Толстой, Достоевский, Чехов. Слова знала наизусть, но читала, чтобы заглушить звенящую тишину. По выходным могла не разговаривать ни с кем. Голос садился от молчания.
В сентябре в нашу школу пришёл новый учитель истории — Андрей Викторович Соловьёв. Я заметила его в первый же день на педсовете. Высокий, с сединой на висках, в начищенных туфлях и выглаженной рубашке — среди потрёпанных учителей он выглядел как гость из другого мира. Директор представила: "Андрей Викторович, сорок семь лет, двадцать лет педагогического стажа". Он улыбнулся, и в уголках глаз появились морщинки.
Первая наша настоящая встреча случилась в учительской. Я проверяла диктанты, он готовил материал к уроку. Электрический чайник щёлкнул — вода вскипела. Я потянулась за кружкой, он опередил.
— Разрешите? — голос глубокий, бархатный. — Вам с лимоном или просто так?
Я удивлённо посмотрела на него.
— Откуда вы знаете, что я пью с лимоном?
— Наблюдательность. — Он улыбнулся. — Плюс профессия историка — замечать детали. Видел, как вы вчера резали лимон.
Он заварил два пакетика, протянул мне кружку, сел напротив. Мы разговорились. О работе, об учениках, о том, как тяжело быть учителем в наше время. Потом о книгах. Он процитировал наизусть кусок из "Преступления и наказания", я — из "Анны Карениной". Смеялись над тем, что знаем классику лучше, чем современность.
Когда я уходила домой, поймала себя на мысли: что-то внутри оттаяло. Впервые за пять лет.
Андрей стал задерживаться в учительской именно тогда, когда была я. Приносил хороший листовой чай вместо пакетиков, помнил про лимон. Мы говорили обо всём: о литературе, истории, жизни. Он рассказывал про дочь-старшеклассницу Дашу, которая бросила музыкальную школу. Про работу. Но о жене говорил скупо, сухо. Как-то вскользь бросил:
— Дома я чужой. Мы с женой давно живём как соседи. Лет пять уже.
Я кивнула, не зная, что ответить. У меня защемило в груди — узнавала свою историю. Тоже когда-то жила с мужем-соседом.
Разговоры становились длиннее, откровеннее. Я рассказала про развод, про пустую квартиру, куда не хочется возвращаться. Андрей слушал, и в его глазах было столько понимания, что хотелось плакать.
— Наталья Сергеевна, — сказал он однажды, — вы слишком хороший человек, чтобы быть одинокой.
Мы оба замолчали. Повисла тишина, в которой было слишком много невысказанного.
Однажды я передавала ему сахарницу. Наши пальцы соприкоснулись. Электрический разряд пробежал от кончиков пальцев к сердцу. Андрей не убрал руку сразу — смотрел мне в глаза. Секунда, две. Я слышала, как стучит моё сердце.
Отдёрнула руку, пробормотала что-то про контрольные работы, схватила сумку и убежала из учительской. Всю дорогу домой тряслись руки. Всю ночь не могла уснуть, вспоминала его взгляд. Обещала себе держаться на расстоянии. Это опасно. Он женат. У него семья.
Но на следующий день снова пришла в учительскую. И он был там.
Прошла неделя избегания. Я приходила проверять тетради в другое время, обедала не в учительской, а в кабинете. Но однажды вечером, когда школа уже опустела, я зашла за забытым журналом. В учительской горел свет. Андрей сидел у окна один.
— Наталья, подождите. — Он встал, когда я попыталась уйти. — Нам надо поговорить.
Я замерла у двери.
— Мне не о чем с вами говорить, Андрей Викторович.
— Мне есть. — Он подошёл ближе, но не касался. — Я не могу перестать о вас думать. Знаю, это неправильно. Знаю, что я женат. Но впервые за много лет я чувствую себя живым. Рядом с вами.
Ком встал в горле. Я молчала, прижимала к груди журнал как щит.
— Я понимаю, если вы откажете, — продолжал Андрей. — Я не имею права на вас претендовать. Но мне нужно было сказать. Иначе я просто сойду с ума.
Он протянул руку, коснулся моего плеча. Я должна была уйти. Развернуться и уйти. Сказать "нет", хлопнуть дверью, забыть эту беседу.
Но я вспомнила пять лет одиночества. Холодную постель. Тишину квартиры, которая съедала меня заживо. Чашки чая, выпитые в одиночестве. Вечера с книгой, когда хотелось просто, чтобы кто-то обнял.
Я посмотрела на Андрея. На его карие глаза, полные мольбы и надежды.
И потянулась к нему сама.
Наши губы встретились. Долгий, отчаянный поцелуй. Журнал упал на пол. Мир вокруг исчез — осталось только тепло его рук, вкус его губ, бешеный стук сердца.
Когда мы оторвались друг от друга, я дрожала.
— Это неправильно, — прошептала я.
— Знаю. — Андрей обнял меня, прижал к груди. — Господи, как я знаю. Но я не могу без тебя. Просто не могу.
Черта была переступлена. Назад дороги не было.
Я сняла квартиру на окраине через неделю. Однушку в девятиэтажке на Северном массиве — дешёвую, с мебелью из ИКЕА и бежевыми обоями. Застелила кровать свежим бельём, купила свечи, хорошее вино. Руки тряслись, когда я открывала дверь Андрею в первый раз.
Он принёс цветы — белые хризантемы. Поставил их в банку из-под кофе — вазы не было. Мы стояли посреди комнаты, не зная, с чего начать.
— Наташа, — сказал он тихо, — если ты передумала, я уйду. Никаких обид.
Вместо ответа я поцеловала его.
В ту ночь я впервые за пять лет почувствовала себя живой. Желанной. Нужной. Андрей целовал мои плечи, шептал, как давно мечтал об этом. Мы лежали обнявшись до рассвета, говорили обо всём и ни о чём. Он рассказывал, как несчастлив в браке, как давно не было близости с женой, как задыхался в этом холодном доме.
— Ты спасла меня, — шептал он мне в волосы. — Ты моё спасение.
Я верила каждому слову.
Мы встречались дважды в неделю — вторник и пятница. Я жила от встречи до встречи. Покупала красивое бельё, которое некому было показывать пять лет. Готовила ужин — макароны, салат, ничего особенного, но Андрей ел и говорил, что вкуснее ничего не пробовал. Мы занимались любовью, пили вино, смотрели в окно на огни соседних домов.
В школе мы были просто коллегами. Здоровались формально, обсуждали расписание, избегали личных тем. Но иногда наши взгляды встречались — и в этих взглядах было всё.
Вера, учительница математики и моя единственная подруга, заметила перемены первой.
— Светишься вся, — сказала она однажды в коридоре. — Похудела, помолодела. Влюбилась?
Я отмахнулась, но щёки предательски покраснели.
Вера прищурилась.
— Наташ, только не говори, что это Соловьёв.
Я молчала.
— Господи. — Вера вздохнула. — Он женат. Ты же понимаешь?
— Он разведётся, — сказала я тихо. — Говорит, что это вопрос времени.
Вера посмотрела на меня с жалостью.
— Все женатые так говорят. Все. И никто не разводится.
— Ты не знаешь его, — огрызнулась я. — Не знаешь нас.
Вера не стала спорить. Просто похлопала по плечу и ушла. Но я видела в её глазах: она не верила.
Месяцы летели. Октябрь, ноябрь, декабрь. Полгода счастья. Полгода, когда я просыпалась с улыбкой, когда мир был цветным, а не серым. Андрей дарил мне книги, читал вслух стихи, целовал так, будто я — самое дорогое на свете.
Но были и странности. Он никогда не оставался на ночь — уходил ровно в девять вечера. Не отвечал на звонки после десяти. По выходным был недоступен. На вопросы о разводе отвечал уклончиво:
— Сейчас не время. Жена плохо себя чувствует. Надо подождать.
— Что с ней? — спросила я однажды.
— Ничего серьёзного. Просто нервы. Ты же знаешь, как женщины реагируют на стресс.
Я кивнула. Не стала настаивать. Верила ему.
Встречи стали реже. Андрей всё чаще отменял в последний момент — "срочные дела", "семейные обстоятельства". Я ждала на съёмной квартире, смотрела на телефон, на котором приходило короткое: "Прости, не смогу сегодня".
Вера снова заговорила об этом за обедом в школьной столовой.
— Наташ, он водит тебя за нос. Поверь моему опыту.
— Ты не понимаешь! — Я едва сдерживала слёзы. — У него сложная ситуация дома.
— У всех женатых сложная ситуация дома. — Вера покачала головой. — Это стандартная отговорка.
Я не хотела её слушать. Но червь сомнения уже точил изнутри.
В феврале моя тётя Зина попала в больницу. Онкология, четвёртый этаж городского онкоцентра. Мама попросила меня съездить, проведать, отвезти продукты. Я взяла отгул в школе, купила апельсины и печенье, поехала.
Онкоцентр встретил меня запахом хлорки, который въедался в горло. Белые коридоры, линолеум, блестящий от частого мытья, гудящие лампы дневного света. Я поднялась на четвёртый этаж, искала 412 палату. Свернула за угол — и замерла.
В конце коридора стоял Андрей.
Он обнимал хрупкую женщину в белом платке. Рядом девочка-подросток с длинными тёмными волосами и заплаканными глазами. Андрей гладил женщину по спине, что-то шептал ей на ухо. Его голос был нежным, заботливым — таким, каким он говорил со мной.
Я спряталась за поворот, прижалась спиной к холодной стене. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.
— Ира, всё будет хорошо, — услышала я голос Андрея. — Я обещаю. Мы справимся.
Медсестра вышла из кабинета, окликнула:
— Ирина Николаевна Соловьёва, вам к доктору Петровой на химиотерапию.
Химиотерапия.
Я вжалась в стену, не могла пошевелиться. Смотрела, как Андрей ведёт женщину в платке к кабинету. Девочка — их дочь — шла рядом, держала мать под локоть. Губы дрожали, но она улыбалась через силу.
Жена Андрея была больна. Смертельно больна. Раком.
А он мне врал. Всё это время врал.
Девочка вдруг обернулась. Наши взгляды встретились. Карие глаза — точь-в-точь как у Андрея. Но в них не было ничего детского. Только взрослая, невыносимая боль. Боль девочки, которая знает, что может потерять мать.
Я отшатнулась, развернулась, побежала к лестнице. Забыла про тётю, про апельсины. Выскочила на улицу, схватила ртом ледяной февральский воздух.
Меня стошнило прямо у входа в больницу.
Что я наделала? Господи, что я наделала?
Я звонила Андрею двадцать раз подряд. Руки тряслись так, что еле попадала по кнопкам. Писала: "Нам надо поговорить. СЕЙЧАС".
Он приехал на съёмную квартиру поздно вечером. Усталый, с тёмными кругами под глазами. Я встретила его стоя, руки скрестила на груди. Слова застревали в горле.
— Почему ты не сказал, что твоя жена больна раком? — голос дрожал.
Андрей побледнел. Опустил глаза.
— Откуда ты...
— Я видела тебя. В больнице. Видела её. Видела вашу дочь. — Слёзы хлынули сами собой. — Химиотерапия, Андрей! Она умирает! А ты говорил, что у неё просто нервы!
Он сел на диван, закрыл лицо ладонями.
— Я не мог тебе сказать.
— Почему?!
— Потому что боялся тебя потерять! — Он посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. — Наташ, год назад ей поставили диагноз. Третья стадия, рак груди. Я... я не выдерживал. Дома только слёзы, больницы, страх. Химия, которая убивает её заживо. Даша плачет по ночам. Ира худеет на глазах. Я задыхался в этом кошмаре. А потом появилась ты. И я впервые за год смог дышать.
Я стояла, обняв себя за плечи. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их.
— Я разрушаю семью умирающей женщины, — прошептала я. — Господи. Кто я такая?
Андрей вскочил, попытался обнять.
— Нет, нет! Ты не разрушаешь! Ты спасла меня! Без тебя я бы сошёл с ума!
Я оттолкнула его.
— Нам нужно закончить это. Я не могу. Не могу так больше.
Собрала свои вещи — книгу, зарядку от телефона, косметичку. Руки тряслись так, что всё валилось из рук. Андрей преградил мне путь к двери.
— Наташа, пожалуйста. Послушай меня. — Взял за плечи, заставил посмотреть в глаза. — Я люблю тебя. Когда Ира выздоровеет — а она выздоровеет, врачи дают хорошие прогнозы — я уйду от неё. Обещаю. Просто дай мне время. Я не могу бросить её сейчас, когда она больна. Но мы будем вместе. Я обещаю.
Я смотрела на него. На его красивое лицо, карие глаза, седые виски. Вспоминала полгода счастья. Его руки, его губы, его шёпот: "Ты моё спасение".
Поцеловала его.
Осталась.
Ненавидела себя, но осталась.
Следующий месяц был пыткой. Встречи стали совсем редкими — раз в две недели, потом раз в месяц. Андрей всё время был на телефоне. Сообщения от жены, от дочери. Уходил раньше, чем обычно. После секса лежал отстранённо, смотрел в потолок.
— Как она? — спрашивала я, ненавидя себя за этот вопрос.
— Химия даёт результаты. Опухоль уменьшается. — Голос механический.
Я лежала рядом, слушала его дыхание и понимала: он уже не здесь. Мыслями в больничной палате, рядом с умирающей женой.
Я пыталась разорвать ещё раз. Говорила: "Андрей, нам правда нужно остановиться". Он просил: "Ещё немного, пожалуйста. Мне так тяжело. Ты — единственное, что держит меня на плаву".
Я была слабой. Снова и снова поддавалась.
В начале апреля Андрей перестал отвечать на звонки. Сброс после третьего гудка. Сообщения оставались непрочитанными. Неделя молчания. Я сходила с ума, плакала каждую ночь, не могла есть.
В школе он меня избегал. В учительскую не заходил. Если видел в коридоре — разворачивался и уходил в другую сторону.
Вера нашла меня в туалете, где я рыдала, уткнувшись в раковину.
— Наташ, что случилось?
— Он исчез, — всхлипывала я. — Просто исчез.
Вера обняла меня, гладила по спине.
— Слышала, его жену положили в реанимацию. Состояние критическое.
Земля ушла из-под ног.
Я написала ему длинное сообщение: "Андрей, ответь, пожалуйста. Мне нужно знать, что между нами. Я не требую ничего. Просто скажи".
Сутки ждала ответа. Смотрела на телефон каждые пять минут.
Ответ пришёл короткий, формальный: "Прости. Сейчас не время. Ире очень плохо. Не пиши больше".
Я читала эти строчки снова и снова. Перечитывала, пока буквы не расплылись.
Всё кончено.
Он выбрал. Выбрал не меня.
Я была побегом от реальности. Временным утешением. А реальность вернулась, и я оказалась не нужна.
Села на пол съёмной квартиры, обняла колени, завыла. Звук был нечеловеческий — из самой глубины, где живёт настоящая боль.
Что я сделала? Ради чего я всё это сделала?
Я взяла больничный на две недели. Лежала в кровати, смотрела в потолок. Не мылась, не ела. Телефон выключила. Книги не открывала — слова расплывались перед глазами.
Вспоминала лицо дочери Андрея в больнице. Её карие глаза, полные отчаяния. Ирину в белом платке — хрупкую, измождённую, с синяками под глазами от химиотерапии.
Я разрушила их семью. Украла у Ирины последние месяцы, когда муж мог быть рядом. Пока она лежала в больнице, лысая от химии, её муж занимался любовью с другой женщиной на съёмной квартире.
Пила валерьянку стаканами. Думала о самоубийстве. Серьёзно, подробно. Стояла у открытого окна третьего этажа, смотрела вниз. Три этажа — достаточно?
Вера звонила в дверь час подряд. Я не открывала.
На третий день она пришла с ключом от консьержки. Вломилась в квартиру. Увидела меня — грязную, в застиранной пижаме, с всклокоченными волосами.
— Господи, Наташа!
Силой потащила в душ. Включила горячую воду, совала под струю прямо в одежде. Я стояла, безучастная, пока вода смывала грязь.
Вера принесла суп, заставила есть. Сидела рядом, держала за руку.
— Хватит, — сказала она жёстко. — Ты совершила ошибку. Большую, страшную ошибку. Но ты не убийца. Живи.
— Я не заслуживаю, — прошептала я.
— Тогда научись жить без прощения. — Вера обняла меня. — Будет больно. Долго. Но ты выживешь. Потому что ты сильнее, чем думаешь.
Через две недели я вернулась в школу. Коллеги смотрели с любопытством, перешёптывались. Андрея не было — взял длительный отпуск по семейным обстоятельствам.
Я сидела в учительской, пила остывший чай. Смотрела на кресло у окна, где мы когда-то сидели, говорили о Достоевском, влюблялись друг в друга.
Вошли две учительницы — математичка Ольга Петровна и завуч. Не заметили меня за стеллажом с книгами.
— Слышала? — говорила Ольга Петровна. — Жена Соловьёва умерла на прошлой неделе.
Чашка выпала из моих рук. Разбилась о пол. Черепки разлетелись по линолеуму.
Учительницы обернулись, увидели меня. Я стояла, не в силах пошевелиться.
— Ой, Наталья Сергеевна, простите, не заметили вас, — засуетилась завуч.
Я подняла руку — не надо. Вышла из учительской на ватных ногах. Спустилась по лестнице, вышла на улицу.
Шла пешком домой два часа. По морозу, в лёгкой куртке. Не чувствовала холода.
В голове крутилась одна мысль: Ирина умерла.
Те последние месяцы, которые она могла провести с любящим мужем, были украдены. Украдены мной. Пока она лежала в больнице, лысая от химии, с трубками в венах, её муж был со мной. На съёмной квартире, в постели, шептал мне: "Ты моё спасение".
Даже когда Андрей вернулся к ней, вернулся из вины, а не любви. Последние дни Ирины прошли в холодной комнате с мужем-призраком, который думал о другой.
А Даша, их дочь. Шестнадцатилетняя девочка потеряла мать. И последние месяцы жизни матери её отец был с любовницей.
Я украла у Ирины право умереть счастливой, в объятиях любящего мужа. Украла у Даши право на целую семью в прощании с матерью.
Это невозможно исправить. Никогда.
Год спустя.
Я работаю волонтёром в хосписе два раза в неделю — вторник и пятница. Те же дни, когда встречалась с Андреем.
Читаю умирающим книги. Держу за руки. Приношу чай. Меняю бельё. Слушаю их истории.
Вижу других Ирин — худых, лысых от химии, борющихся за каждый вдох. Вижу их мужей, детей, которые не отходят от кроватей.
Плачу в туалете после каждой смены. Коллеги-волонтёры думают, что я просто сострадательная. Не знают, что это моё наказание. Моя молитва.
Каждая смерть пациента — удар в грудь. Каждая вдова, которая шепчет: "Он был со мной до конца" — нож в сердце.
Ирина не была со своим мужем до конца. Потому что я украла это время.
Сегодня вечер. Сижу дома с чашкой чая. Смотрю на свои руки — постаревшие за год, с венами, проступившими под кожей. В зеркале — осунувшееся лицо, седые пряди, которые я не крашу.
Мне сорок четыре. Я снова одна. Но это не то одиночество, что было до Андрея. То было пустым. Это — полное. Полное вины, боли, раскаяния.
Открываю ноутбук. Вижу старую папку с фотографиями — съёмная квартира, белые хризантемы в банке из-под кофе, селфи с Андреем, где мы оба улыбаемся.
Удаляю папку. Очищаю корзину. Навсегда.
Закрываю глаза. Шепчу в пустоту квартиры:
— Прости меня, Ирина. Прости, Даша. Я не знала... но это не оправдание. Ничто не оправдание.
Слёзы текут по щекам. Знаю — они будут течь ещё долго. Может, всегда.
Некоторые ошибки нельзя исправить. Можно только научиться жить с ними. Нести этот груз до конца. Честно, не пряча от себя правды.
Я разрушила чужую семью. Украла последние месяцы счастья у умирающей женщины. Лишила ребёнка матери в её последние дни.
И буду ненавидеть себя за это до конца своих дней.
Это моё проклятие. Мой крест. Моя расплата.
Чужое счастье, построенное на чужой боли, всегда обернётся проклятием для тебя самой.
А вы смогли бы простить себя на месте Натальи? Или есть вещи, которые непростительны даже для себя самой?