Натан Щаранский — один из главных участников движения в защиту права евреев на репатриацию в Израиль из СССР. В 1977 году он был арестован и позднее осужден на 13 лет колонии по обвинению в «измене родине», а в действительности — за правозащитную деятельность.
В 1986 году Щаранского, который к тому времени провел в тюрьмах и лагерях девять лет, обменяли на агентов советских спецслужб на «шпионском» мосту Глинике в Берлине. После освобождения Щаранский написал мемуары «Не убоюсь зла», по памяти восстановив события тех лет — от ареста и следствия до высылки в Западный Берлин и обмена.
Рассказ о том, как Натан Щаранский провел последний день в заключении и вышел на свободу.
✽ ✽ ✽
И все же в первые два-три дня я еще надеялся: а вдруг?.. Но прошло десять дней, меня никто не тревожил, и я быстро втянулся в нормальный лефортовский режим. Теперь, набравшись в ГУЛАГе опыта, я наконец оценил справедливость слов моего следователя: «Лефортово — курорт по сравнению с другими тюрьмами». Действительно, еда почти не уступала больничной, ларек — десятирублевый, даже витамины я продолжал получать. Правда, воздух, которым мы дышали на прогулке, а зэков теперь выводили на крышу тюрьмы, был, конечно, не тем, что на Урале. Но самое главное, я вновь встретился с друзьями своей гулаговской юности: героями книг, хранившихся в великолепной лефортовской библиотеке. Интересно, какие теперь сложатся у меня с ними отношения? Теперь им уже не надо было меня утешать, успокаивать, убеждать, что существует мир высших ценностей, ради которого можно и смерть принять. На сей раз они просто рассказывали мне, что пережили, и я слушал каждого из них, как один ветеран войны другого, сверяя его боевой опыт со своим.
…Утром десятого февраля я получаю из библиотеки заказанные книги: пьесы Шиллера и роман Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера» — и, предвкушая удовольствие, начинаю их листать. Вдруг открывается кормушка:
— На вызов.
Ага, вспомнили наконец обо мне! Что ж, давненько я не был на допросе. Посмотрим, как это делается теперь. Но приводят меня не в следственный отдел, а в ту самую буферную камеру, где я уже дважды начинал и однажды заканчивал свою лефортовскую жизнь. Опять этап?
Меня раздевают. Отбирают все, что я недавно получил в лагере, и выдают… гражданскую одежду! Господи! Это действительно что-то новое. Пытаясь скрыть волнение, натягиваю на себя тонкое белье, голубую рубашку, огромные серые брюки и такой же пиджак.
— Дайте мне ремень, — говорю, — брюки не держатся.
— Не положено.
После короткого совещания один из ментов уходит и вскоре возвращается с обрывком бечевки. Я кое-как стягиваю брюки, но это мало помогает, и в ближайшие два дня мне придется все время поддерживать их, чтобы не свалились. Затем я получаю носки, туфли, шарф, длинное синее пальто и зимнюю шапку, в каких ходит половина Москвы. А галстук, который тоже был среди вещей, один из ментов забрал, сказав:
— Получите потом.
Наконец мы выходим в тюремный двор, где я вижу тех самых кагэбэшников, что доставили меня в Москву из Перми. Подхожу к ним и спрашиваю:
— Что будет с моими вещами — и теми, что остались в лагере, и теми, что сейчас здесь, в тюрьме?
— Вам их скоро отдадут.
— Без книги псалмов я никуда не поеду.
Меня хватают за руки и тащат к стоящей неподалеку «Волге», но я громко протестую, кощунственно нарушая своим резким голосом благолепную лефортовскую тишину. Начальник тюрьмы, который тоже здесь, среди моей свиты, что-то шепчет одному из офицеров, тот уходит и вскоре возвращается с книгой, которую передает «интеллигенту».
— Получите ее на месте.
Только теперь я замечаю кинооператора и фотографа, суетящихся вокруг нас и снимающих все происходящее. Вот это да! Ну, дай бог, чтобы я остался в ГУЛАГе только запечатленным на их пленках!
И снова три машины несутся по московским улицам. Куда на этот раз? Нет, не в центр, не на встречу с большими шишками. И не во Внуково, значит, не в лагерь.
Когда позади остаются Люберцы, я понимаю, что мы едем в Быковский аэропорт. Машины останавливаются на летном поле, у самого трапа; когда я выхожу, то вижу, что фотограф и оператор со своей аппаратурой уже тут как тут.
— Где мои псалмы? — спрашиваю я стоящего рядом со мной «интеллигента».
— Все, что вам было положено, вы уже получили, — неожиданно грубо отвечает тот и командует моим телохранителям: — Ведите!
Я вырываюсь из их рук и ложусь на снег.
— Не сдвинусь с места, пока не вернете книгу.
После короткой консультации «босс» отдает мне псалмы. Я быстро поднимаюсь по трапу. В самолете фотографы еще минут десять снимают меня.
— Только не забудьте прислать фотографии, — говорю я им.
Снова мы остаемся в огромном самолете в тесной компании: я и четверо моих спутников из охранки. Два «хвоста» садятся позади меня, «босс» и «интеллигент» уходят в задний отсек.
— Куда летим? — спрашиваю я.
— Не знаю, — отвечает кто-то за спиной.
Взлетаем, набираем высоту. Сориентировавшись по солнцу, я вижу: летим на запад. Сжимаю в руках сборник псалмов, читаю свою молитву, а потом, чтобы отвлечься, пытаюсь вызвать «хвостов» на разговор. Те, однако, его не поддерживают. Вскоре к нам присоединяется «интеллигент», но и он помалкивает. Так проходит часа два. Мы продолжаем лететь на запад.
Кто-то из сопровождающих протягивает мне сзади бумажный кулек:
— Поешьте, если хотите.
В кульке — бутерброды с салом и пакетик чая. Его я кладу в карман, решив выпить свой последний пайковый чаек, как только окажусь в Израиле, а бутерброды возвращаю.
— Ах, простите, — говорит кагэбэшник, — вы, наверно, свинину не едите, мы об этом не подумали. Сейчас вам приготовят что-нибудь другое.
— Не беспокойтесь, — отвечаю, — я не голоден. А теперь скажите все же, что происходит? Куда мы летим?
И тут из-за занавески, разделяющей отсеки, появляется начальник. Он подходит ко мне и торжественно произносит:
— Гражданин Щаранский! Я уполномочен объявить вам, что указом Президиума Верховного Совета СССР за поведение, порочащее высокое звание советского гражданина, вы лишены советского гражданства и как американский шпион высылаетесь за пределы СССР!
Свершилось! Я встаю и не менее торжественно говорю:
— Я намерен сделать по этому поводу письменное заявление. Прошу дать мне ручку и лист бумаги.
— Нам ваши заявления не нужны.
— В таком случае я сделаю устное заявление. Во-первых, я очень рад, что через тринадцать лет после того, как я впервые возбудил ходатайство о лишении меня советского гражданства, мое требование наконец-то удовлетворено. Во-вторых, после того как мне объявлено, что я высылаюсь из СССР и мне уже ничто не угрожает, я повторяю то, что говорил во время следствия, на суде и после суда: моя деятельность еврейского активиста и члена Хельсинкской группы не имела ничего общего со шпионажем и изменой. Я убежден, что, помогая желающим выехать из СССР и тем, чьи гражданские права нарушались, я защищал не только их личные интересы, но в конечном счете интересы всего общества, в котором был вынужден жить, вопреки своему желанию. Поэтому я надеюсь, что зачитанный мне сейчас указ — не последний документ в моем деле, рано или поздно меня признают невиновным, а тех, кто преследовал людей за их убеждения, накажут.
Высказавшись, я сел и стал читать тридцатый псалом Давида, заранее выбранный мною для освобождения: «…Превознесу тебя, Господь, ибо ты возвысил меня и не допустил, чтобы мои враги восторжествовали надо мной. Господь, Бог мой, я взывал к Тебе, и Ты меня исцелил… Ты сделал так, что мой траур сменился праздником для меня, Ты снял с меня рубище мое и препоясал меня весельем. За это будет воспевать Тебя душа не умолкая, Господь, Бог мой! Всегда буду благодарить тебя!»
И тут я внезапно испугался, а вдруг все это — сон? Ведь столько раз за эти годы я прилетал в Израиль, но, так и не успев обнять Авиталь, просыпался в холодном карцере!.. От победной уверенности в себе, только что переполнявшей меня, не осталось и следа. В этот момент густые белые облака окутали самолет. Нет, это, похоже, и впрямь сон. Сейчас пелена растает, я проснусь, и яркий свет карцерной лампы ударит в глаза… Заныло сердце, я почувствовал, что меня знобит. Ничего, сейчас открою глаза, сниму с лампы плафон и согреюсь…
Самолет вырвался из облаков, и ...