Самолет вырвался из облаков, и под крылом показалась земля. Где я видел такие маленькие узкие домики с косыми крышами? Должно быть, только на картинках. Нет, еще в Эстонии! Что же это за страна? Голландия? Швейцария? Наверное, Швейцария — ведь Буковского когда-то меняли в Цюрихе. И тут меня пронзила мысль: куда бы мы ни прилетели, здесь меня наверняка ждет Авиталь, и я ее сейчас увижу!
Я смотрел как завороженный на приближающийся аэродром, пытаясь разглядеть Авиталь. Колеса коснулись земли. На самолетах, мимо которых мы проезжаем, написано: INTERFLUG. Мне это ничего не говорит. Но вот на глаза попадаются три буквы: DDR. Господи, это же ГДР! Восточная подсоветская Германия! А значит, Авиталь здесь нет…
У трапа столпилось множество людей, в том числе с кино- и фотоаппаратами. «Босс» вышел первым, подошел к местному «боссу», о чем-то посовещался с ним и, наконец, обернувшись ко мне, показал жестом: иди к легковой машине, вон туда.
Машина стояла метрах в двадцати от трапа. Было похоже, что «хвосты» не собирались сопровождать меня. «Интеллигент» сказал:
— Видите, Анатолий Борисович, вон ту машину? Идите прямо к ней, никуда не сворачивая. Договорились?
На последнее слово я не мог не отреагировать:
— С чего это вдруг? Вы же знаете, что я ни о чем никогда не договариваюсь с КГБ. Раз вы просите, чтобы я шел прямо, пойду зигзагом!
«Интеллигент» фыркнул, пошептался о чем-то с «хвостами», а потом вместе с одним из них вышел из самолета. Они встали по обе стороны трапа. Заработали кинокамеры. Спустившись, я резко взял влево.
— Туда, туда! — замахал мне «интеллигент».
Я повернулся под прямым углом и двинулся направо. Теперь мне уже махали, указывая верное направление, и немецкие чекисты. Так, зигзагом, я и добрался до машины, возле которой меня ожидали двое — мужчина и женщина.
Я сел на заднее сиденье, мужчина — впереди, а женщина — рядом со мной.
— Я буду вашей переводчицей, — сказала она.
Ее спутник ограничился коротким приветствием по-немецки.
— Где мы? — спросил я, когда машина тронулась.
— В Восточном Берлине, — ответила переводчица. — Сейчас мы едем к вашему адвокату, и он вам все объяснит.
— Ого! У меня, оказывается, есть собственный адвокат! — засмеялся я, а потом сказал: — Интересно, что только сегодня утром я перечитывал Гете и Шиллера, не представляя, что через несколько часов окажусь на их родине. Может, вы расскажете мне о местах, которые мы проезжаем?
Мои спутники охотно взяли на себя роль гидов, но я практически ничего не воспринимал из того, что они говорили. Помню, правда, произнесенное переводчицей слово «зоопарк»…
Мы ехали по Берлину, и я чувствовал себя ребенком, попавшим в волшебный мир сказки, но страх проснуться и вновь обнаружить себя в ГУЛАГе больше не мучил меня. Сон становился все более глубоким.
Уже смеркалось, когда мы подъехали к какой-то вилле. Человек, ожидавший нас у входа, протянул мне руку и представился:
— Адвокат Вольфганг Фогель.
Мои спутники остались в машине, а я, провожаемый Фогелем, вошел в дом, где меня приветливо встретили жена Фогеля, а также улыбающийся мужчина, оказавшийся послом США в Восточной Германии, и его супруга. Теперь я уже ничему не удивлялся и спокойно выслушал посла, который сказал, что завтра на мосту Глинике, соединяющем Западный и Восточный Берлин, состоится обмен шпионами между СССР и США, а перед этим через мост переведут меня. Выяснилось, что американцы настояли на том, чтобы меня освободили отдельно от остальных, ибо я не шпион. Посол довольно долго растолковывал мне процедуру обмена, но меня интересовало только одно, и я спросил:
— А где я встречу свою жену? Она будет меня ждать по ту сторону моста?
— Нет, — ответил посол. — Там будет слишком много людей: пресса, полиция… С госпожой Щаранской вы встретитесь во Франкфурте-на-Майне.
Еще одна отсрочка…
Мы подняли тост за свободу. Перед моим уходом посол, явно испытывая неловкость, сообщил, что мне придется провести еще одну ночь под надзором.
В той же машине меня привезли в богатый особняк, стоявший в пригородном лесу. Как только я вошел в дом, какой-то потрясающий полузабытый аромат буквально опьянил меня — это был запах свежемолотого кофе. «Да, это не сон», — сказал я себе. Ведь все эти годы аромат кофе не вспоминался мне ни разу, даже во сне.
Нас ожидал роскошный стол: закуски, мясо, сухое вино, кофе, чай… От вина я отказался, кружилась голова, мне казалось, что я путаю сон и реальность, но всем остальным отнюдь не пренебрег.
— Вы можете подняться к себе в комнату и лечь спать или же пройти в салон, где есть телевизор, — сказала мне переводчица.
Спать? Ну нет! Кто знает, что может случиться во сне? А вдруг все это исчезнет?
Я сел возле телевизора. Неестественно яркие краски лишь усиливали эффект сказочности всего, что со мной происходило. Передавали концертную программу. Разряженных певиц сменяли полуголые, а затем и вовсе обнаженные красотки-танцовщицы. Но даже после стольких лет вынужденного целомудрия дивы эти не волновали меня, пребывавшего в состоянии полной прострации.
Наконец, я поднялся в спальню, принял ванну. Выглянув из окна, увидел стоявшую внизу машину с охраной. На кровати вместо матраца лежала пышная перина. Я растянулся на ней и опустился чуть ли не на метр. Прошел час, другой, но заснуть не удавалось. Вот если бы подо мной была сейчас карцерная доска — тогда другое дело. Я встал и уже больше не ложился, до утра ходил по комнате. Завтра я буду свободен. Почему завтра? Уже сегодня! Сегодня я встречусь с Авиталь. Сегодня мы полетим в Израиль. Я зажег свет и стал читать псалмы.
✽ ✽ ✽
Утром выясняется, что в соседней со мной комнате ночевал чех, которого должны были освободить в рамках того же обмена. После завтрака нас с ним сажают в микроавтобус и везут к границе. По дороге машина останавливается, и к нам присоединяют двух немцев, которых тоже будут менять.
Мы подъезжаем к мосту Глинике, и я вижу советский флаг. «Как символично! — думаю. — Это же граница ГДР, это рубеж советской империи».
На восточной стороне тихо, с западной же доносится какой-то гул. Появляется уже знакомый мне посол в сопровождении нескольких людей и представляет меня одному из них, послу США в Западной Германии. Тот говорит:
— Сейчас мы с вами перейдем на другую сторону.
Он берет меня за руку, и мы медленно идем по мосту.
— Где граница? — спрашиваю я.
— Вон та жирная черта, что перед нами.
Я радостно перепрыгиваю через нее, и в этот момент лефортовская бечевка, поддерживающая мои брюки, лопается. Так, подтягивая обеими руками сползающие штаны, я делаю первые шаги в свободном мире. Передо мной мелькает множество лиц, но я вижу их как сквозь туман. Улыбнувшись всем сразу, сажусь в машину посла. Тот поднимает телефонную трубку и прямо из машины звонит в Вашингтон, однако меня уже ничем нельзя удивить. Потом он передает трубку мне, и я, не имея ни малейшего представления о том, кто там на другом конце провода, несу какую-то чушь о воздухе свободы, которым так приятно дышать…
Натан Щаранский переходит мост Глинике на границе Западного Берлина и ГДР в сопровождении посла США в Западной Германии Ричарда Берта. 11 февраля 1986 годаDenis Paquin / Reuters / Scanpix / LETA
Въезжаем на территорию американской военной базы. Солдаты отдают нам честь. Садимся в крошечный самолетик, но у того, как выясняется, не в порядке тормоза, и мы пересаживаемся в другой.
— Мне казалось, что мы уже на Западе, но это, видать, все еще Россия — тормоза не работают! — весело смеюсь я. Вот она — подлинная деталь, отличающая жизнь от сна!
Наконец мы летим во Франкфурт-на-Майне к Авиталь. В пути мы с послом о чем-то разговаривали, но запомнилось мне лишь одно: он сказал, что ему тридцать девять лет, и я поразился — такой молодой! Так быстро сделал карьеру!
— Ну, вы тоже неплохую карьеру сделали! — ответил он.
— Но мне-то помогал КГБ, так что ничего удивительного в этом нет, — усмехнулся я. — Вам ведь он, надеюсь, не помогал?
В разгар этого дружеского трепа картина у меня пред глазами начинает дергаться, как от нервного тика. Мир, кажется, теряет свою непрерывность, переходя скачками от одного застывшего кадра к другому.
Мы приземляемся во Франкфурте. Где Авиталь?
Мы переезжаем с военной базы в гражданский аэропорт. Где Авиталь?
Кто-то приветствует меня на иврите. Это израильский посол! Мы обнимаемся.
— Шалом! Где Авиталь?
Мы идем быстро, почти бежим. Коридор, лифт, еще один коридор… Мелькают лица. Сначала я слышу: «Хелло! Хелло! Хелло!», потом «Шалом! Шалом! Шалом!»
— Шалом! — улыбается мне молодой бородач в ермолке и указывает на какую-то дверь. Из нее выходит еще один бородач. «Шалом!»
Я влетаю в комнату — никого. Поворачиваюсь — в углу сидит Авиталь. В темном платье, на голове — платок. Она что-то шепчет, но я ничего не слышу. Я делаю шаг, другой, третий. Она встает. Губы ее дрожат, глаза полны слез. Да, это она — моя Авиталь, моя Наташа, та самая девочка, которой я двенадцать лет назад обещал, что наша разлука будет недолгой…
В отчаянной попытке проглотить комок, подкативший к горлу, и стереть улыбкой слезы с наших лиц, я говорю ей на иврите:
— Прости меня за то, что я немного задержался…
✽ ✽ ✽
В памяти сохранились быстро сменяющиеся кадры последующих событий.
Вот мы летим через Средиземное море на маленьком самолете, посланном израильским правительством. Вот я выступаю в аэропорту, почти не понимая собственных слов, и пою: «Хорошо и радостно быть с братьями вместе». Я так часто пел эти слова из псалма один, в карцере, а сейчас пою их вместе с тысячами братьев и сестер, приехавших в Лод.
Я крепко сжимаю руку Авиталь, боясь, что она вновь ускользнет и все опять окажется только сном.
Натан и Авиталь Щаранские, 1986 годSven Simon / United Archives / Getty Images
Лишь глубокой ночью, в Иерусалиме, в Старом городе, я отпустил ее ладонь, толпа разнесла нас в разные стороны, и я поплыл на чьих-то плечах к Стене Плача.
Держа в руках нашу Книгу псалмов, я поцеловал теплый камень и произнес древнее благословение:
«Барух… матир асурим» — «Благословен Он, освобождающий узников!»