Предыдущая часть:
Алексей на мгновение растерянно заморгал — казалось, он пытался ухватить суть её слов, но ухватил лишь последнее, самое конкретное, и ухватился за него, как за спасательный круг.
— Лена, ну чего ты психанула? — Голос его дрогнул, он явно не ожидал такого напора. — Из-за пуховика, что ли? Да ладно, езжай завтра, купи! Хочешь, я даже с тобой съезжу, составлю компанию?
— «Даже» съездишь? — Лена горько, почти весело рассмеялась, но в этом смехе не было ни капли радости. — Какая щедрость! Знаешь что, милый? Пошёл бы ты… в общем, далеко и надолго. Собирай свои манатки и катись отсюда на все четыре стороны! А я ведь, дура, ещё и детей от тебя хотела! Слава богу, не случилось! Видеть тебя больше не желаю, слышишь? И знать не хочу!
— Никуда я не пойду, — выдавил Алексей побелевшими губами. — Ленка, давай успокоимся. Ты на эмоциях, не соображаешь, что несёшь. Потом сама пожалеешь.
— Я пожалею? — она запрокинула голову и расхохоталась, и от этого смеха у Алексея мороз пошёл по коже. — Ой, не смеши! Ты, видимо, привык жить не на гонорары, а на всём готовом, да? Так вот, я тебе не мамочка, которая до пенсии будет обеспечивать твоё безбедное существование! Я тоже хочу пожить для себя! И знаешь что? Спасибо сегодняшнему морозу! Если бы я так не замёрзла, может, мой мозг никогда бы не протрезвел. А теперь я всё вижу. Абсолютно всё. Без твоих розовых очков, которые ты так старательно на меня нацеплял. Я прямо сейчас подаю на развод. Даже никуда идти не надо — в приложении всё есть.
— Я не дам тебе развод, — упрямо буркнул Алексей, но в голосе его уже не было прежней уверенности.
— А кто тебя спрашивать-то будет? — Лена вдруг заговорила ровно, даже деловито — от этой резкой перемены тона Алексею стало по-настоящему страшно. — Детей у нас нет, имущества совместного — тоже. Свои драгоценные гитары забирай, мне они даром не сдались. Кредиты, между прочим, при разводе пополам делятся, милый. Ничего, так даже честнее будет. А сейчас — собирай вещи и дуй, куда глаза глядят.
— Куда я пойду? — растерянно моргая, спросил он.
— А меня это вообще не касается! — отрезала Лена. — Это больше не моя проблема. Совсем не моя.
Алексей криво усмехнулся, пытаясь удержать остатки самообладания.
— Слушай, я всё понял. У тебя просто истерика. Ложись-ка спать, завтра на свежую голову поговорим. Я обещаю, что найду работу, если тебе так неймётся.
— Ага, как же, держи карман шире! — Лена с силой стукнула кулаком по стене. — Опять двадцать пять! Не хочешь уходить? Ладно! Тогда я сама уйду!
— Я тебя не пущу! — замотал головой Алексей, шагнув к ней. — Куда ты пойдёшь ночью?
— А разрешения я у тебя и не спрашиваю!
Она рванула в прихожую, схватила с антресолей большую спортивную сумку и, не разбирая, начала кидать туда всё, что попадалось под руку. Алексей несколько раз порывался остановить её, перехватить за руку, но Лена с такой силой оттолкнула его, что он врезался спиной в стену. Она и сама не ожидала, что в ней вдруг окажется столько ярости и решимости.
Лена захлопнула дверь, и этот звук — глухой, окончательный — прозвучал для неё как выстрел стартового пистолета. Сумка больно врезалась в плечо, но она даже не почувствовала тяжести. В лифте, глядя на своё отражение в мутной металлической панели, она вдруг поймала себя на мысли, что видит будто чужое лицо — осунувшееся, бледное, но с каким-то странным, незнакомым ей самой спокойствием в глазах. Достав телефон, она быстро, почти не глядя, набрала сообщение и нажала «отправить», прежде чем успела передумать.
«Через неделю платить за квартиру. Даже не думай, что я вернусь. Крутись как хочешь».
Она зажмурилась и шагнула на улицу — в снежную круговерть, ледяной ветер, в полную, звенящую неизвестность.
Тротуар превратился в месиво из снега и реагентов, ноги разъезжались, и Лена шла, почти не разбирая дороги, то и дело оскальзываясь на невидимых ледяных проплешинах. Она плакала, но слёзы, не успев скатиться по щекам, высыхали от колючего, обжигающего ветра, оставляя на коже солёную стянутость. Мысли путались, сменяя друг друга с лихорадочной быстротой: куда идти, где провести ночь, что делать с работой, с долгами, с этой чёртовой квартирой, которая уже через неделю перестанет быть её домом. Друзей, к которым можно было бы позвонить среди ночи, у неё не осталось. Алексей методично, год за годом, отрезал её от всех, кто мог бы стать опорой. К родителям в родной город она не могла: бросить работу сейчас означало подвести коллектив, да и что она скажет матери? «Мама, я наконец поняла, что девять лет жила с чужим человеком»?
В голове всплыло одно-единственное имя. Галина Ивановна Зайцева, её начальница. Строгая, требовательная, но неизменно справедливая женщина, которая когда-то взяла её, ещё зелёную выпускницу, под своё крыло, научила всему, что Лена сейчас умела, и ни разу не отказала в помощи. Правда, помощь эта всегда была по делу — производственные вопросы, иногда небольшие суммы до зарплаты. Но просить приюта? Посреди ночи?
«Что я ей скажу? — Лена остановилась под козырьком закрытого магазина, пытаясь унять дрожь в руках. — Время уже позднее, она, наверное, спит. И потом — с какой стати ей меня привечать? Гостиница — слишком дорого. У меня есть деньги, отложенные на аренду, но их хватит на пару ночей в приличном месте. А пуховик… без пуховика я просто не выживу на этой работе».
Она зашла в круглосуточный фастфуд, купила самый большой стакан чая и устроилась в дальнем углу, подальше от яркого света и случайных взглядов. Когда пальцы перестали неметь, а горячий напиток немного успокоил нервную дрожь, она набрала номер.
— Лена? — Голос Галины Ивановны звучал встревоженно и сонно, но в нём не было ни капли раздражения. — Ты чего в такое время? Случилось что? Ты же говорила, что хочешь отдохнуть в субботу — передумала?
— Галина Ивановна, простите, пожалуйста, — выдохнула Лена и вдруг, не сдержавшись, разрыдалась прямо в трубку.
— Господи, Леночка, да что стряслось-то? — Женщина мгновенно проснулась, голос стал твёрдым и собранным. — Ты где? С тобой всё в порядке?
— Простите меня, — Лена шмыгала носом, пытаясь говорить членораздельно. — Я… у меня дома такое… Я сейчас сижу в кафе, и мне просто некуда идти.
— Постой, ты что, с мужем разругалась?
— Не просто разругалась. Я ушла от него. Окончательно. Понимаете, я больше не могу. Столько лет терпела, уговаривала себя, что всё не так плохо, что он изменится… А сегодня будто щёлкнуло что-то внутри. Я просто не могу туда вернуться. И идти мне, собственно, некуда. Но даже это лучше, чем снова переступать этот порог.
— Ну-ка, соберись, — строго, но с теплотой оборвала её Галина Ивановна. — Во-первых, ты абсолютно правильно поступила, давно уже надо было. Во-вторых, сейчас не время для истерики, сейчас время действовать. Говори, где ты находишься.
— В забегаловке какой-то, возле кольцевой, — всхлипнула Лена. — Я даже названия не запомнила.
— Так, диктуй адрес, я сейчас такси вызову, приедешь ко мне. Дома всё обсудим и решим, что делать дальше.
— Да неудобно же, Галина Ивановна, — Лена сжалась от стыда. — Ночь на дворе, вы из-за меня…
— А неудобно было, знаешь, когда ты за двоих пахала и здорового бездельника содержала! — отрезала начальница. — Сколько раз тебе коллеги говорили: «Лена, одумайся, ты же себя гробишь», а ты всё как та блаженная: «Люблю, верю, он талантливый». Всё, хватит. Давай адрес.
Через полчаса Лена, виновато потупившись, переминалась с ноги на ногу в прихожей Галины Ивановны.
— Господи, ну и пальто у тебя, — всплеснула руками хозяйка, ощупав тонкую ткань. — Оно же насквозь продувается! И носом уже шмыгаешь, точно простыла. Так, марш на кухню. Муж мой уже спит, не будем его будить, посидим тихонько, чаю попьём.
Лена послушно скинула пальто, повесила на краешек вешалки и на цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом, проскользнула в тёплую кухню, залитую мягким жёлтым светом.
— Ну, давай рассказывай, — Галина Ивановна привычным движением засыпала в заварочный чайник травяной сбор, и по кухне поплыл густой, чуть терпкий аромат луговых трав и ягод. — Как ты до такой жизни-то докатилась?
Лена открыла рот и заговорила. Сначала сбивчиво, захлёбываясь словами, потом ровнее, спокойнее. Она рассказывала о сегодняшнем вечере, о том, как он не захотел разогреть себе ужин, о споре про подписки, про пуховик — и о его ледяном, почти брезгливом: «Это мои куртки, Лена». И чем больше она говорила, тем яснее понимала: это было всегда. Просто она не позволяла себе видеть.
— А он на меня так посмотрел… — Лена запнулась, комок подкатил к горлу. — Будто я не человек, а досадная помеха, которая мешает ему жить и творить. И я вдруг отчётливо поняла, что жалеет он не меня, а деньги. Свои? Нет, мои же деньги! Которые я заработала. Он пожалел их на куртку для меня, понимаете? — она подняла на начальницу покрасневшие глаза. — Я просто не могу это осмыслить. И самое страшное — я не знаю, когда это началось. Может, я всегда жила с этим, просто не хотела замечать?
Галина Ивановна молчала, только покачивала головой. Потом тяжело вздохнула.
— Девочка моя, да ты же на себя сто лет не смотрела. На Алёшу — пожалуйста, и куртки, и аппаратура, и кредиты. А себе — ни-ни. Ты в зеркало когда в последний раз внимательно глядела? В салон красоты когда ходила? А отпуск? У тебя же, наверное, столько дней накопилось, что полгода гулять можно. — Она помолчала. — Я, конечно, не вправе в чужую жизнь лезть, но то, что я видела все эти годы — как ты себя гробишь, как на глазах таешь, — Лена, это неправильно. Это очень неправильно.
— Я теперь и сама это понимаю, — тихо ответила Лена, сжимая в ладонях горячую чашку. — Только почему-то только сегодня поняла. До упора терпела, до последнего. А сегодня прорвало — и всё, понеслось. Я ему всё высказала. Всё, что годами копилось. И знаете, — она подняла глаза, — мне ни капельки не стыдно. Я только жалею, что так долго молчала. Что позволяла ему сидеть у меня на шее и ногами болтать. Я же просто обслугой была при его великом гении.
— А ну прекрати! — оборвала её Галина Ивановна. — Не смей так о себе. Ты не обслуга. Ты работала, обеспечивала, верила — это твоя сила, а не слабость. Просто силу эту ты не в то русло направила.
Лена горько усмехнулась.
— А он, наверное, сидит сейчас и ждёт. Думает: «Проветрится Ленка и вернётся. Куда она денется?» И ведь в чём-то он прав: денется мне действительно некуда. Смешно, да? Всё ему высказала, дверью хлопнула, а через три дня, может, и пришлось бы ползти обратно.
— Ну это мы ещё посмотрим, — покачала головой Галина Ивановна. — Чай пей, пока не остыл. Это сын мой трав привёз, Иван-чай, солодка, смородиновый лист. Он у меня геолог, часто по экспедициям мотается, отовсюду чего-то тащит. — Она махнула рукой. — Ладно, это лирика. Ты главное скажи: деньги у тебя есть хоть немного?
— Есть. За квартиру отложила, плюс от зарплаты осталось.
— Вот и чудно. Завтра же идёшь и покупаешь себе пуховик. Нормальный, тёплый, какой хотела. А остальное пока не трать, пригодится. И жить пока будешь у меня.
— Да вы что, Галина Ивановна! — Лена даже привстала. — Я не могу, это же… Вы меня и так выручили, а тут с вещами, надолго…
— Даже не спорь! — отрезала начальница. — У меня комната сына пустует, он сейчас в экспедиции, раньше лета не вернётся. Всё равно стоит без дела. Мы с мужем тебе мешать не будем, а когда Андрей вернётся — глядишь, ему компания будет. А тебе надо отойти от всего этого, прийти в себя. И вообще, с понедельника ты уходишь в отпуск.
— В какой отпуск? — у Лены округлились глаза. — Галина Ивановна, вы шутите? У нас же плановый период…
— Самый обыкновенный отпуск, — мягко, но непреклонно произнесла та. — Ты, видимо, забыла уже, что это такое. По графику он у тебя как раз подходит. Так что не переживай, бумажки никуда не денутся, работать есть кому. Отдохнёшь, выспишься, нервы в порядок приведёшь — потом со свежей головой за производство возьмёшься. Всё равно сейчас от тебя на работе толку не будет, ты же там витать будешь. — Она помолчала. — И потом, он тебя так просто не отпустит. Ты же знаешь своего… этого. Он без кормушки долго не протянет, пойдёт на всё, чтобы вернуть тебя. Будет у проходной караулить, сцены ревности устраивать, умолять — тебе это ни к чему. Мужики в таких делах не всегда адекватны.
— Я больше не вернусь, — твёрдо сказала Лена. — Это я уже точно решила. А вот насчёт того, что он побежит за мной… Вы правы. Ему же квартиру нечем оплатить, в холодильнике продукты через пару дней закончатся. Он привык, что я всё решаю, всё оплачиваю, готовлю, убираю. Без меня он как без рук.
— Вот именно, — кивнула Галина Ивановна. — И чем дольше ты будешь вне его досягаемости, тем легче тебе станет. Первое время — самое трудное, но ты держись. Смени номер телефона, чтобы не дёргал. Блокировка — не вариант, он через другие номера достанет или у оператора попытается твоё местоположение выяснить. Надо просто исчезнуть. На работу если сунется, я охрану предупрежу — скажут, что уволилась ты, ищи ветра в поле. Всё, считай, что с сегодняшнего дня ты в бегах, — она улыбнулась. — В хорошем смысле.
— Галина Ивановна, а муж ваш… Иван Петрович? — Лена замялась. — Ему же, наверное, не очень приятно будет, что у вас посторонний человек поселился?
— Во-первых, ты не посторонняя, а моя сотрудница и просто хорошая женщина, которая попала в беду, — строго поправила её начальница. — А во-вторых, Иван Петрович у меня человек понимающий. Он, правда, инвалид, у него ноги плохо ходят, но он в своей мастерской всё время, часы чинит, паяет чего-то. Добрый он, душевный. Против тебя точно не будет, наоборот — обрадуется, что не один дома сидит. — Она помолчала. — А если тебе так совестно на халяву жить, можешь потом за комнату платить, как за съёмную. Хотя мне это без надобности, честно говоря.
— А сын ваш? — не унималась Лена. — Андрей? Вдруг он вернётся, а тут я в его комнате?
— Ой, Лена, — отмахнулась Галина Ивановна. — Не забивай голову. У Андрея своя квартира есть, он там почти не живёт — всё время в командировках. Когда приезжает, к нам идёт, потому что дома одному скучно. А тут мать, отец, уют, пироги. Но выгонять тебя ради этого он точно не будет, у себя переночует спокойно. Он взрослый человек, всё поймёт. Так что даже не думай.
— Хорошо, — Лена выдохнула. — Спасибо вам. Я, правда, не знаю, как вас благодарить. Но я всё равно в ближайшее время попытаюсь найти жильё. Не могу же я вечно…
— Всё, — перебила её Галина Ивановна. — Сказала же: не думай. Пей чай, а я пока пойду постель тебе приготовлю. Пирожки с повидлом будешь?
Лена только кивнула, чувствуя, как к горлу снова подкатывает комок, но на этот раз — благодарный, тёплый.
Утро ворвалось в комнату не ярким светом — за окном всё так же тяжело и низко плыли снеговые тучи, — а удивительным, почти забытым ароматом сдобы. Лена приоткрыла глаза и прислушалась: на кухне звенела посудой Галина Ивановна, что-то негромко напевая, а из-за приоткрытой двери тянуло ванилью, тёплым маслом и ещё чем-то родным, из детства. В животе предательски заурчало.
«Господи, ну и наглая же я, — подумала Лена, уставившись в незнакомый потолок. — Ввалилась к людям среди ночи, заняла чужую комнату, а теперь ещё и выпечкой их объедать буду. И Ивану Петровичу надо будет как-то в глаза смотреть, объяснять, кто я и что тут делаю». Она прикрыла веки, пытаясь унять внезапную волну стыда. «Нет, хватит себя изводить. Галина Ивановна права — сейчас мне надо просто выдохнуть и перестать постоянно чувствовать себя виноватой. Съеду при первой же возможности. А пока… пока надо просто жить дальше».
Она решительно откинула одеяло, натянула джинсы и свитер, пригладила волосы и вышла в коридор. Тут же, будто поджидая её, появилась Галина Ивановна.
— О, проснулась! А я уж хотела будить. Доброе утро!
— Доброе, — улыбнулась Лена. — Простите, я так долго спала. Обычно я в восемь уже на ногах, даже в выходные.
— Лена, — Галина Ивановна строго посмотрела на неё поверх очков. — Мы с тобой вчера, кажется, уже обсуждали тему «простите» и «извините». Выкинь из головы эту привычку. Ты у нас в гостях, и желанных. Расслабься уже наконец и ни о чём не переживай. Мы с Иваном обо всём позаботимся. Кстати, идём скорее знакомиться: Ваня жаждет посмотреть на таинственную незнакомку, которая поселилась в комнате сына. И пироги уже на столе, остывают.
Лена послушно прошла на кухню. Иван Петрович, седой, с аккуратной бородкой и добрыми, чуть навыкате глазами, сидел у окна, прихлёбывая чай из большой кружки с отбитой ручкой, и тянулся за очередным румяным пирожком.
— Доброе утро, — несмело улыбнулась Лена.
— Доброе, доброе! — Иван Петрович отставил кружку и приветливо помахал ей пухлой ладонью. — Гостья дорогая, проходи, садись. Галя, налей ей чаю, что ли, смотри, человек с утра не кормленный! А вы, Лена, не стесняйтесь, у нас тут демократия. Пирожки с повидлом — вон те, румяные, а с капустой — пожалуй, эти. Берите, берите, пока горячие.
Лена села за стол, взяла пирожок, откусила — и вдруг почувствовала, как отступает куда-то вчерашний холод, а вместе с ним и тяжесть. Она таскала её в себе столько лет, что уже и не помнила, каково это — дышать свободно.
Продолжение :