Предыдущая часть:
Лишь когда Иван Петрович потянулся за чашкой и повернулся к ней в профиль, Лена заметила повязку: правый глаз был аккуратно прикрыт марлей, закреплённой тонкими резинками.
— Ты не смотри на это, — перехватила её взгляд Галина Ивановна, легко коснувшись руки гостьи. — У нас тут свои пираты. Давай-ка лучше к столу. Я сегодня с утра напекла — вот с капустой, вот с яблоками, а те, румяные, с горбушей. Ты какие больше любишь?
— Ой, я, наверное, все сразу, — Лена вдруг рассмеялась — легко, почти по-детски. — Даже не знаю, что выбрать. И так странно: кто-то другой готовил, а я просто сижу и жду, когда накормят. Дома я всегда сама у плиты, привыкла уже, что это моя территория.
— Ничего, отвыкай, — Иван Петрович довольно крякнул, отправляя в рот очередной пирожок. — Галя здесь главнокомандующая, она никого к плите не подпускает, даже меня. А ты вон какая худенькая, ей-богу, ветром сдует. Моя любимая жена это быстро поправит, я ручаюсь.
— Спасибо вам, — тихо произнесла Лена, и глаза её мгновенно наполнились влагой. — Я даже не думала, что кому-то может быть до меня дело. Просто так, без всякой выгоды.
— Ой, ну опять двадцать пять. — Галина Ивановна мягко, но решительно положила ладонь ей на плечо. — Девочка моя, давай-ка мы с тобой этот комплекс неполноценности лечить будем прямо сейчас. Ты у нас и специалист отличный, и человек душевный, я за столько лет насмотрелась. Хватит уже считать себя пустым местом, договорились? Бесполезных людей не бывает, и ты уж точно не из их числа. Вот сейчас позавтракаем — и поедем за твоим пуховиком. И не вздумай отнекиваться.
— А я, пожалуй, сдаю позиции, — Иван Петрович промокнул губы салфеткой и с явным удовольствием отодвинул пустую тарелку. — Спасибо, Галочка, отъелся на славу. Пойду я к себе, а вы тут дамскими делами занимайтесь. — Он лукаво взглянул на Лену. — Мы с вами, барышня, ещё непременно пообщаемся, никуда вы от меня не денетесь. А сейчас уж прошу прощения — дела, знаете ли, не терпят отлагательств.
Когда за Иваном Петровичем закрылась дверь, ведущая в глубину квартиры, Лена с любопытством посмотрела на начальницу.
— А если не секрет, какие у Ивана Петровича могут быть дела в выходной день? Я думала, пенсионеры только на лавочках сидят или телевизор смотрят.
— У этого старого морского волка? — Галина Ивановна хитро прищурилась и понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Ты не обращай внимания, он сейчас до обеда в своей мастерской просидит, как заведённый. Кораблики свои собирает. Макеты парусников, на заказ делает. Раньше-то он, знаешь, капитаном был на грузовом судне, всю молодость по морям. А после аварии — тросом глаз выбило, чудом жив остался — на пенсию по инвалидности списали. Думала, с тоски пропадёт. А он — вон, моделированием занялся. Сначала для себя, потом знакомые увидели, заказывать начали. И заработок, и душа на месте. Он и глазом этим даже гордится: говорит, теперь я, Галя, не просто капитан, а настоящий пират, одноглазый. — Она ласково усмехнулась. — Андрей, сын наш, весь в отца. Тоже романтик, геологом стал, всё по Северу в экспедициях пропадает. Компания их полностью обеспечивает, но домой заглядывает раз в полгода. Я уж и не чаю, когда он остепенится. Был у него брак, да не выдержала женщина: муж — то в Арктике, то на Камчатке. Сейчас он один, и меня это, честно говоря, беспокоит. Но ничего, Бог даст — встретит свою половинку. Для каждого она припасена, я в это верю.
— Не знаю, — Лена отвела взгляд и медленно покрутила в пальцах остывающую чашку. — Насчёт половинок я теперь очень сомневаюсь. Девять лет прожила — и что? Думала, он гений, непризнанный талант, а оказалось — просто взрослый ребёнок, который привык, что мама все проблемы решает. Только я ему не мама.
— Твоей вины тут нет, — Галина Ивановна присела напротив и внимательно посмотрела на неё. — Твой Алёша — опытный манипулятор, это факт. Но и ты, девочка моя, сама позволила сесть себе на шею. Границы вовремя не выставила, потребности свои задвинула в самый дальний угол. Я же помню, какая ты была, когда только пришла: глаза горят, идей море, перспективная специалистка. А он тебя потихоньку, год за годом, как в болото затягивал. Но ты не вини себя — теперь это уже не важно. Важно, чтобы ты из этого болота окончательно выбралась. Во-первых, с разводом не тяни.
— Но ведь я его люблю, — выдохнула Лена почти обречённо. — Глупо, наверное, звучит после всего, что я вчера наговорила, но это правда. Я же не камень бесчувственный. Может, он испугается, одумается, работу найдёт? Может, у нас ещё есть шанс?
— Лена, послушай меня внимательно. — Галина Ивановна подалась вперёд, и голос её стал непривычно серьёзным. — Люди в тридцать пять лет не меняются. Совсем. Они могут приспособиться, могут на время надеть маску, особенно если им что-то очень нужно. Но как только ты снова окажешься в его зоне доступа — он начнёт потихоньку, полегоньку возвращать всё на круги своя. Потому что так удобно, так привычно, так не надо напрягаться. Я за свою жизнь столько таких историй видела — не перечесть. Ты, девочка, достойна совсем другого. Любовь — это ведь не только когда ты отдаёшь. Это когда тебе тоже отдают. Заботу, внимание, тепло. А твой Алёша тебя не любит, иначе он бы не довёл ситуацию до того, что ты посреди ночи из дома бежишь. То, что ты испытываешь, — это не любовь, это зависимость. Сладкая, привычная, похожая на наркотик. Но от зависимости надо лечиться, а не потакать ей.
— Но как мне его из головы выбросить? — Лена с силой провела ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость. — Вчера я была просто в ярости, мне казалось, что я всё решила, что я сильная и больше никогда не оглянусь. А сегодня просыпаюсь — и думаю: может, я погорячилась? Может, надо было мягче, спокойнее, по-хорошему? А теперь я уже всё сказала, пути назад нет. И от этого так пусто внутри, так страшно, Галина Ивановна. Такое чувство, что я отрезала что-то родное, хоть и больное. И чем дальше, тем больше эта дыра будет расти. Я не справлюсь, я же слабая.
— Слабая? — Начальница покачала головой и вдруг тепло, по-матерински погладила Лену по волосам. — Ты не слабая, ты просто напуганная. Одиночества боишься. Только знаешь, в чём ирония? Рядом с этим мужчиной ты была гораздо более одинокой, чем сейчас. Он создавал иллюзию близости, а на самом деле вы жили как соседи, у каждого своя жизнь. Ты — работа и кредиты, он — игры и творческие кризисы. Это не семья, Лена. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе станет. А дыру в душе — её не тем затыкать, что под руку попалось. Её заполнять нужно.
— Вы предлагаете мне прямо сейчас кого-то искать? — Лена горько усмехнулась. — Новые отношения, новую любовь?
— Боже упаси! — Галина Ивановна даже руками замахала. — Рано тебе об этом думать, да и не факт, что это вообще твой путь. Может, ты из тех женщин, которым для счастья не нужен мужчина, а нужно дело, призвание, дети, в конце концов. Некоторые ведь так и живут — сами по себе, но при этом полноценно, ярко, интересно. Я не о том, чтобы ты в монастырь ушла, я о том, чтобы ты сначала себя нашла. А уж потом — если захочешь и встретится достойный человек — тогда и отношения, и всё остальное.
— Дети? — Лена грустно покачала головой. — От кого мне рожать? Да и поздно уже, мне тридцать шесть.
— Слушай. — Галина Ивановна назидательно подняла палец. — Во-первых, тридцать шесть — это не приговор, и в сорок рожают, и в сорок пять, было бы здоровье и желание. А во-вторых, ты сейчас вообще не об этом думай. У тебя на шее один ребёнок девять лет просидел — взрослый, здоровый лоб, который работать не желает. Хватит с тебя пока. Ты сначала себя роди, понимаешь? Себя как личность, как женщину, как самостоятельного человека, которому для счастья не нужен костыль в виде мужского плеча. Вот когда ты внутри себя эту опору построишь — тогда и всё остальное подтянется. И мужчина подходящий, и признание, и окружение, и там, глядишь, и до ребёночка недалеко. Но сначала — ты.
— Но у меня же есть работа, — неуверенно возразила Лена. — Я хороший технолог, вы сами говорили. Разве это не призвание?
— Быть технологом — это твоя профессия, — мягко поправила её начальница. — Ты мастер своего дела, я тебя ни на кого не променяю, это правда. Но работа — это не обязательно призвание. Это то, что ты умеешь делать очень хорошо, почти безукоризненно. Но душа у тебя не поёт, когда ты чертежи проверяешь. По крайней мере, я ни разу не видела, чтобы ты от процесса кайфовала. А должно быть иначе. Нужно найти то, от чего у тебя внутри бабочки запорхают. Хобби, увлечение, отдушина. Не ради денег, а ради удовольствия.
— А откуда мне знать, от чего у меня бабочки запорхают? — Лена развела руками. — Я вообще никогда ничем таким не увлекалась. Учёба, потом работа, потом Алёша, потом кредиты. Мне даже подумать об этом некогда было.
— Вот сейчас у тебя и появилось время, — спокойно ответила Галина Ивановна. — Ты понаблюдай за Ваней, как он со своими корабликами возится. Я тебе больше скажу: мы с ним за тридцать пять лет брака ни разу серьёзно не ссорились. Не потому что идеальные, а потому что, когда он в мастерской, у него всё плохое уходит, и у меня к нему претензий нет. Он там счастливый, это же по всему видно. И тебе, милая, нужно такое же. Чтобы ты уходила в процесс и забывала про всё на свете. Мир — он ведь зеркальный, Лена. Если ты себя жалеешь и позволяешь другим садиться тебе на шею, он и отражает тебе эту картинку. А если ты себя полюбишь — он ответит тем же. Это не магия, это закон жизни. Другого не дано.
Она взглянула на часы и решительно поднялась.
— Ладно, философию оставим на вечер. Сейчас едем за пуховиком. И сразу предупреждаю: никакой экономии. Никаких «этот подешевле» и «этот попроще». Берём тот, от которого у тебя глаза загорятся. Договорились?
— Но, Галина Ивановна, опять же деньги…
— Лена, — начальница остановила её одним взглядом. — Пока ты будешь искать причины себе отказать, ты так и проходишь всю жизнь в старом пальто. Я тебе отпуск оформила, на днях отпускные придут. Прекрасный повод потратить их на себя. Жильё у тебя есть, стол у тебя есть, ни о чём не волнуйся. Просто позволь себе наконец почувствовать жизнь не в плугу, а в своё удовольствие. А потом мы ещё кое-куда заедем. Я хочу сделать тебе небольшой подарок.
— Подарок? — удивилась Лена. — За что?
— Господи, — всплеснула руками Галина Ивановна. — Ну почему ты всё время пытаешься заслужить доброе отношение? Подарки не за что дарят, а просто так. От чистого сердца. И моё сердце сейчас этого хочет. Так что не спорь.
В понедельник утром, едва за Галиной Ивановной закрылась входная дверь, Лена принялась за уборку. Она тщательно протёрла пыль в своей комнате, сложила вещи, заправила постель и присела к столу с ноутбуком, намереваясь последовать вчерашнему совету. Пальцы сами потянулись к сайтам о рукоделии.
Она листала страницы: вязание, мыловарение, вышивка лентами, декупаж, рисование акварелью. И с каждым новым мастер-классом чувствовала, как внутри разрастается глухая, вязкая тоска. «У всех такие красивые работы, — думала она, разглядывая чужие шедевры. — Такие талантливые люди. А я даже спицы в руках никогда не держала. Я просто бездарность».
— Ну что, барышня, чем занимаемся? — раздался за спиной бодрый голос Ивана Петровича.
Лена вздрогнула и захлопнула ноутбук, будто школьница, застигнутая за запрещённым занятием.
— Да вот, пытаюсь понять, к чему душа лежит, — призналась она с грустной усмешкой. — Галина Ивановна сказала, что без хобби никак нельзя, что надо найти отдушину. А у меня никогда ничего такого не было. Смотрю на эти сайты — и просто теряюсь. Всё красиво, всё интересно, но я же ничего не умею. Все вокруг такие талантливые, а я… ну просто ноль без палочки.
— Э-э, нет, — Иван Петрович уселся напротив, опёршись подбородком на трость, и хитро прищурился единственным глазом. — Это, милая моя, глупости. Ты думаешь, я сразу капитаном дальнего плавания родился? Да я, кроме штурвала, ничего в руках держать не умел. А когда списали на берег — чуть с тоски не помер. Сижу, в стенку смотрю, и кажется мне, что жизнь кончена. Галя меня из дома выпинывала гулять, а я через силу, ноги еле передвигаю. А потом — раз! — и нашёл в кладовке старый набор, сыну когда-то покупали, да так и не собрали. «Штандарт», фрегат петровских времён. Думаю, дай попробую, всё равно делать нечего. — Он усмехнулся в усы. — Первый раз, знаешь, чуть не выбросил всё к чёрту. Детали крошечные, клей руки пачкает, краска неровно ложится. Но я злой был, упрямый. Не сдался. И когда последнюю мачту приклеил — смотрю на эту посудину и чувствую: живу. Понимаешь? Живу, чёрт возьми!
Лена слушала, затаив дыхание.
— А можно… можно посмотреть? — спросила она робко.
— Можно? — Иван Петрович поднялся, опираясь на трость. — Да я редко кого в свою берлогу пускаю, честно скажу. Галя — та заходит только чай принести и сразу уходит, боится, что я её чем-нибудь перепачкаю. А тебя, видать, сама судьба ведёт. — Он кивнул на дверь. — Идём. Покажу.
Иван Петрович осторожно, почти благоговейно толкнул дверь своей мастерской, и Лена перешагнула порог. Помещение оказалось неожиданно светлым — солнце, пробиваясь сквозь широкое окно, золотило тысячи мельчайших пылинок, танцующих в воздухе. Запах здесь витал особенный, густой и тёплый: древесина разных пород, лак, масляная краска и ещё что-то неуловимое, напоминающее о старинных чердаках и морских приключениях. У Лены перехватило дыхание — не от духоты, а от восторга.
Стеллажи тянулись вдоль всех стен от пола до потолка, и на каждом ярусе, словно на параде, выстроились корабли. Парусники всех эпох и национальностей гордо вздёргивали острые, как иглы, носы, их корпуса поблёскивали зеркальным лаком, а паруса, тугие и белоснежные, будто только что поймали свежий попутный ветер.
— Красота-то какая… — выдохнула Лена, боясь повысить голос. — Здесь даже дышать громко нельзя, чтобы не спугнуть. Это всё… вы сами?
— Ну, это только малая флотилия, — Иван Петрович довольно хмыкнул, поглаживая бородку. — Большая часть — на продажу, ждут своих капитанов. А вот эти красавцы — неприкасаемые. Ни за какие сокровища не расстанусь.
Он подвёл её к отдельному постаменту в самом центре комнаты, где на тёмной полированной подставке возвышался удивительный корабль. Лена замерла, разглядывая тончайшую резьбу на корме, крошечные такелажные блоки, миниатюрные фигурки матросов на палубе.
— Это «Катюша», — голос Ивана Петровича потеплел. — Когда начинал, даже не представлял, во что выльется. Думал — побалуюсь, успокою нервы. А оно вон как обернулось.
— Невероятно… — Лена осторожно, почти кончиками пальцев, коснулась края подставки. — Такая детализация! Это же, наверное, месяцы работы?
— С «Катюшей» провозился с полгода, — признался мастер. — Методом проб и ошибок, знаешь ли. Сейчас я на одну модель трачу чуть больше недели — если не считать сушку, полировку, всякие тонкости. Тогда только учился: и краски смешивать, и паруса кроить, и вот это всё. Зато теперь сам себе портной — вон, видишь, все паруса собственноручно прострочены. Галя сначала ворчала: опять заперся, опять не доходит до обеда. А когда я выхожу довольный, как слон, и тащу её смотреть — она ведь радуется. Честное слово, радуется. Хотя виду не подаёт, притворяется строгой.
— И много… — Лена запнулась, подбирая слово. — Люди готовы платить за такую красоту?
— Да по-разному, — усмехнулся Иван Петрович. — Но в целом немало, грех жаловаться. Ты не смотри, что я пенсионер — на хлеб с маслом зарабатываю. И себестоимость, конечно, не копеечная, материалы нынче дорогие. Но люди платят не за деревяшки и краску, а за время. За часы, которые я сижу вот тут, в тишине, и дышу на каждую дощечку. А когда заказчик приходит и у него глаза горят — я же чувствую, что не зря спину гну, не зря пальцы от лака не отмываются. Это дороже денег.
Лена молчала, разглядывая парусник, и вдруг, сама не ожидая от себя такого, выпалила:
— А можно мне попробовать? Ну, хоть чуть-чуть?
Иван Петрович прищурился — единственный глаз его смотрел внимательно, оценивающе, но без строгости.
— Хм… А давай-ка попробуем. Тонкую работу я тебе, конечно, сразу не доверю — тут опыт нужен, глаз намётанный. Но если пойдёт, если почувствуешь — почему бы и нет? Садись вот сюда.
Он усадил Лену за верстак, подвинул к ней небольшую модель с уже почти готовым корпусом, открыл баночку с тёмно-вишнёвым лаком, обмакнул кисть и протянул ей.
— Смотри. Держи ровно, но без напряжения. Кисть — не молоток, ею не бьют, её ласкают. Представь, что это самое дорогое, что у тебя есть. Обмакни — чуть-чуть, видишь, лишнее стекает? — и длинными, плавными мазками, от себя. Не бойся, Лена, в крайнем случае смоем растворителем и заново пройдёмся. Не трясись ты так.
Рука у Лены действительно дрожала. Она вцепилась в кисть, будто это была спасательная соломинка, провела первую полосу — кривовато, толстым слоем. Иван Петрович молчал. Она выдохнула, обмакнула снова, провела ещё раз — уже ровнее, смелее. И вдруг, сама не заметив как, поймала ритм. Кисть скользила по дереву, оставляя за собой влажный, пахнущий хвоей след, и Лена почувствовала, как внутри разливается непривычная, давно забытая тишина. Мысли о доме, об Алексее, о кредитах, о бесконечной усталости — всё это отступило куда-то на самый край сознания. Остались только дерево, лак, кисть и этот мерный, успокаивающий ритм.
— Ну вот, — наконец подал голос Иван Петрович. — Совсем другое дело. А у тебя, Лена, знаешь, ведь способности. Я серьёзно. Немного набить руку, приноровиться — и меня, глядишь, обгонишь.
— Да что вы, — она смущённо улыбнулась, откладывая кисть. — Это же просто лак покрыть. А собрать целый корабль — это… наверное, это очень сложно. У меня не получится.
— С чего ты взяла? — он уже кряхтя залезал на небольшую стремянку, тянулся к верхней полке. — Вот, гляди. Итальянская тартана. Модель для начинающих, но — ты не смотри, что простая, — тут своя прелесть есть. Сейчас мы с тобой корпус соберём, несколько деталек приклеим, под пресс поставим. А что можно — на сухую примерим. Давай руки.
Следующие два часа пролетели как один миг. Лена клеила шпангоуты, прижимала их струбцинами, под руководством мастера примеряла палубный настил, и когда Иван Петрович наконец сказал: «На сегодня хватит», она почувствовала почти физическую боль расставания.
— Ничего-ничего, — подмигнул он. — Завтра с утра — сразу сюда. Договорились? У тебя, Лена, рука лёгкая и глаз точный. Мне такие помощники нужны.
— Я… — она запнулась, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Я сначала думала, вы меня прогоните. Что у меня совсем не получается, только мешаю. А потом… Это так затягивает, знаете? Прямо хочется всё доделать, до последней петельки, чтобы идеально было.
— Это только цветочки, — Иван Петрович загадочно сощурился. — Ты пока юнга, Лена. Дай срок — сделаю из тебя настоящего капитана.
Продолжение :