Предыдущая часть:
Мир рухнул окончательно и бесповоротно. Не как карточный домик — нет, это было слишком изящное сравнение. Он рухнул, как старая штукатурка с потолка: тяжело, пыльно, некрасиво. И дышать стало нечем.
Но Борис, видимо, решил, что этого мало. На следующий день он влетел в комнату возбуждённый, почти весёлый.
— Собирайся, — бросил он, хлопая дверцей шкафа. — Поедешь в санаторий.
— В какой санаторий? — Елена приподнялась на подушке, чувствуя, как комната снова качнулась. — У нас же денег нет, ты сам сказал.
— А я договорился. По бартеру, — Борис говорил быстро, не глядя на неё. — Я им фотосессию для буклета сделаю, а они тебе месяц проживания. Лес, воздух, тишина. Врачи сказали — тебе воздух нужен, а в городе одна пыль.
— Но я не хочу, — голос её сорвался почти на шёпот. — Я домой хочу. Борь, мне здесь лучше. Я здесь привыкла.
— Надо, Лена. — Он наконец обернулся, и лицо у него было странное: жёсткое, отстранённое. — Я тут ремонт затеял.
— Ремонт? — она не поверила своим ушам.
— Ну да. Хочу тебе сюрприз сделать. Обои переклеить, мебель переставить. Чтобы ты вернулась, как в новую квартиру. А в пыли тебе дышать нельзя, это вредно. — Он говорил это с напором, будто сам себе доказывал, что не врёт. — Вот съездишь, подышишь, а я тут всё организую. Встретимся — и заживём по-новому.
Елена смотрела на него и чувствовала, как внутри, в самой глубине, затухает последний огонёк. Ей было всё равно. Спорить? Для этого нужны силы, а их не осталось. Да и что спорить? Он всё равно сделает по-своему. Всегда делал.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я поеду.
В назначенный день Борис заказал такси. Ехали долго, минут сорок, потом час. Город остался позади, потянулись поля, серые, припорошённые первым снегом, перелески, редкие деревеньки с покосившимися заборами. Елена смотрела в окно, прижимаясь виском к холодному стеклу, и чувствовала, как с каждым километром отступает что-то привычное, а навстречу надвигается неизвестность.
— Куда мы едем? — спросила она. — Это не похоже на санаторий.
— Это эко-отель, — Борис не обернулся, смотрел прямо перед собой. — Модное место. Единение с природой.
Водитель, мужчина средних лет с усталым лицом, неловко кашлянул и поспешно отвёл взгляд от зеркала заднего вида, в котором отражалось бледное лицо пассажирки. Елена заметила это, но промолчала.
Машина свернула на просёлочную дорогу — разбитую, в колдобинах, залитую талым снегом и грязью. «КамАЗы тут ездят, что ли?» — буркнул водитель, но Борис сделал вид, что не слышит. Наконец они остановились. Елена посмотрела в окно и не поверила своим глазам.
Перед ней стоял дом. Старый, покосившийся, с чёрными провалами окон и завалившимся набок крыльцом. Забор местами повалился, калитка висела на одной петле. Дом его покойной бабушки, куда Борис не приезжал лет десять, а то и больше. Глухая деревня, где осталось, может быть, полтора живых человека.
— Приехали, — бодро сказал Борис, открывая дверцу. — Выходи, принцесса.
— Боря… — Елена смотрела на развалюху, и внутри всё холодело. — Это что, санаторий?
— Ну, почти. — Он вытащил её сумку из багажника, поставил на снег. — Это родовое гнездо. Свежий воздух, тишина. Никто не мешает.
— Здесь же холодно, — прошептала она. — И никто не живёт. Тут мыши, крысы, наверное…
— Растопишь печь. Дрова есть, я специально заехал, запасся. — Борис кивнул на сумку. — Продукты я тебе купил: гречка, макароны, тушёнка. Неделю продержишься, а там видно будет.
Он толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. В лицо ударил запах сырости, застоявшейся пыли, мышиного помёта и холода — такого плотного, почти осязаемого. Елена переступила порог и поняла, что здесь холоднее, чем на улице.
— Боря, не оставляй меня здесь, — она схватила его за рукав, и голос её сорвался. — Я замёрзну. Я же болею, ты знаешь. Я не справлюсь.
— Да не выдумывай, — он мягко, но решительно высвободил руку. — Тебе полезно. Закаляйся. Организм окрепнет. В городе одни инфекции, а тут природа.
— Ты к ней едешь? — спросила Елена тихо, почти шёпотом.
Борис замер. Медленно обернулся. Глаза его сузились, стали холодными, как эта комната.
— К кому?
Повисла тишина. Слышно было только, как за окном ветер гоняет снежную крупу, да водитель нетерпеливо переминается с ноги на ногу у машины.
— Шпионила, значит, — усмехнулся Борис. — По карманам лазила, пока я спал. Красиво.
— Я чек нашла, — сказала Елена. — Случайно. Когда куртку чистила.
— Ну, нашла и нашла. — Он пожал плечами с показным равнодушием. — Дело хозяйское. В общем, так: поживи здесь, подумай. О нас, о будущем. А я пока в квартире порядок наведу. Своими силами, без твоей помощи. Чтобы ты вернулась — и сразу красота.
Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Хлопнула дверца такси, взревел двигатель, и машина уехала, обдав Елену облаком выхлопных газов, которые тут же смешались с морозным воздухом.
Она осталась одна.
Елена села на старый пыльный диван, который жалобно скрипнул под ней, и заплакала. Плакала беззвучно, некрасиво, размазывая слёзы по щекам и не вытирая их. Она всё поняла. Её просто списали. Выбросили, как рассохшийся комод, который занимал слишком много места и мешал новой жизни. Жизни, где есть молодая женщина с подвеской на шее, съёмки, вдохновение, а ей, Елене, в этой жизни места больше нет.
Вечер надвигался быстро, северный, зимний вечер, который не предвещает ничего хорошего. Мороз крепчал, и ветер уже не просто гонял снег, а вгрызался в щели между оконными рамами, выстужая и без того ледяную комнату. Елена заставила себя встать, подошла к печи, открыла тяжёлую чугунную дверцу. Внутри лежали смятые газеты и несколько тонких щепок — видимо, Борис и это сделал спустя рукава, для галочки.
Она совала в топку газету за газетой, чиркала спичками, но бумага быстро сгорала, щепки не разгорались, и только сизый едкий дым валил в комнату, резал глаза, заставлял кашлять — сухо, надрывно, до боли в груди. Печь не желала загораться, дрова были сырыми, старыми, гнилыми, руки тряслись и не слушались. Елена сползла на пол, прислонилась спиной к холодной стене, обхватила колени руками. Зубы выбивали дробь, тело сотрясала крупная дрожь.
— Ну и пусть, — прошептала она в темноту. — Пусть я замёрзну. Пусть умру. Всем будет легче.
Она закрыла глаза. В голове было пусто и тихо. Сил бороться не осталось. Она хотела одного: провалиться в сон и не проснуться.
Скрипнула дверь. Елена вздрогнула, открыла глаза. В проёме стоял человек — высокая коренастая фигура в старом ватнике и шапке-ушанке, надвинутой на самые брови. Лицо заросло щетиной, взгляд тяжёлый, угрюмый, но в нём не было враждебности. Скорее усталое недоумение.
— Ты что, угореть решила? — голос у него был хриплый, низкий, будто он редко им пользовался.
Елена даже не испугалась. Страх куда-то ушёл, осталось только равнодушие.
— Уходите, — сказала она одними губами.
— Ща — разбежался, — буркнул он и шагнул в дом, не спрашивая разрешения. — Меня Илья зовут.
— Елена, — выдохнула она через силу. Говорить с этим грубияном не было ни сил, ни желания.
Илья, не обращая на неё внимания, подошёл к печи, открыл дверцу, заглянул внутрь, крякнул и коротко, незло выругался. Затем ловко выгреб оттуда комки обгоревшей бумаги и сырые, дымящиеся щепки.
— Кто ж так топит? — спросил он, не оборачиваясь. — Городские, что ли? Руки бы оторвать тому, кто тебя сюда привёз.
Он вышел, и Елена слышала, как хрустит снег под его сапогами. Вернулся он через минуту — с охапкой сухих, аккуратно наколотых дров. Присел на корточки, быстро и профессионально сложил их в топке колодцем, черкнул спичкой, поднёс к бересте. Огонь вспыхнул сразу, жадно, весело, и через несколько минут в комнате запахло теплом, деревом, жизнью.
Илья выпрямился, обернулся и окинул Елену внимательным, цепким взглядом.
— Ты бы оделась потеплее, — сказал он без всякого выражения. — Вроде не на свидании. Простудишься.
— Я и так больная, — ответила она безжизненно.
— Чем?
— Не знаю. Голова кружится, тошнит. Врачи сказали — переутомление.
Илья посмотрел на неё так, будто она сказала что-то смешное и глупое.
— Переутомление, — повторил он. — Ну-ну.
Он принёс воды из сеней, налил в мутную кружку, подал ей. Руки у него были большие, в мозолях, но движение — осторожное, почти бережное. Потом достал из небольшой сумки, которую принёс с собой, заварной чайник и пучок сушёной травы, заварил, закрыл крышкой, дал настояться.
— Пей, — протянул он кружку. — Это зверобой. Согреешься.
С того дня Илья стал приходить каждый день. Ничего не обещал, не задавал лишних вопросов. Просто появлялся утром с охапкой дров, растапливал печь, молча кипятил чай. Потом уходил и возвращался вечером — с банкой солёных огурцов, картошкой в мундире, завёрнутой в газету, куском сала. Ставил на стол и садился в углу, на табуретку, молча смотрел в окно, на заснеженное поле.
— Что муж-то не едет? — спросил он однажды, не оборачиваясь.
— Занят, — ответила Елена. — Ремонт делает.
— Ремонт, — хмыкнул Илья. — Ну да.
Он не поверил, это было ясно. Но не стал допытываться.
Узнав о её симптомах, он воспринял их как профессиональный вызов. Оказалось, когда-то, в прошлой жизни, Илья был врачом. Терапевтом, и, говорят, неплохим. Теперь же он верил только в силу природы.
— Химия — это яд, — сказал он однажды, перебирая пучки сушёных растений, которые принёс в холщовом мешке. — Природа — вот настоящая аптека. Всё, что нужно человеку, уже растёт у него под ногами. Надо только знать, что собирать и когда.
Елена слушала его и не спорила. Кивала, когда он давал ей очередную кружку пахучего настоя, и послушно пила. Хотелось верить этому хмурому, немногословному человеку с тяжёлыми руками и усталыми глазами. Хотелось верить, что он сможет её вытащить.
Но чем дольше Илья лечил её травами, тем хуже ей становилось. Головокружения участились, превратились в постоянное, изматывающее чувство, будто пол уходит из-под ног даже когда она лежит. Тошнота стала привычной, постоянной спутницей. Появилась рвота — по утрам, после еды, а потом и просто так, на пустой желудок. Елена слабела с каждым днём, почти не вставала с кровати, и даже короткий путь до печи казался ей марафоном.
— Илья, — прошептала она однажды утром, когда он, как обычно, принёс дрова и заварил чай. — Мне очень плохо.
Он замер, поставил кружку на стол, подошёл к ней. Пощупал пульс, долго держал пальцы на запястье, глядя куда-то в сторону. Заглянул в зрачки, повернул её голову к окну, к свету.
— Не понимаю, — пробормотал он, и в голосе его впервые за всё время прозвучало что-то похожее на растерянность. — Должно же помочь. Золотой корень, мелисса, ромашка… Всё по правилам, дозировка минимальная. Почему эффекта нет? Почему тебе хуже?
Елена смотрела на него и видела, как под маской угрюмого спокойствия проступает что-то другое. Страх? Нет. Что-то более липкое, более глубокое. Отчаяние человека, который уже однажды ошибся и теперь отчаянно боится ошибиться снова.
— Илья, — голос Елены сорвался на тихий, едва различимый шёпот, — мне кажется, я всё. Я, наверное, уже не…
— Перестань, — он резко отдёрнул руку, будто обжёгся, и в этом движении проступило то, чего она раньше не слышала: настоящий, неприкрытый страх. — Даже не смей так говорить. Слышишь? Не смей.
— Но это правда, Илья. — Она смотрела в потолок, где плясали оранжевые отблески от печной дверцы. — Травы не помогают. Или я уже слишком далеко зашла, чтобы что-то помогало.
Он вскочил так резко, что табуретка опрокинулась и с грохотом покатилась по половицам. Схватил со стола кружку с остывшим отваром — и с размаху швырнул её в стену. Глиняные осколки брызнули в разные стороны, тёмная жидкость медленно потекла по грубым, тёсаным брёвнам, впитываясь в древесину.
— Я беспомощный! — выкрикнул он в пустоту, и голос его дрогнул, сломался. — Ничего не могу. Ничего не знаю. Сижу тут, как пень, и смотрю, как ты… — Он не договорил, сглотнул, и кадык его судорожно дёрнулся.
Он опустился на стул, обхватил голову руками, вцепился пальцами в собственные волосы. Плечи его мелко, почти незаметно вздрагивали.
— Прости меня, Лена. — Голос его теперь был глухим, чужим. — Я думал, что знаю. Думал, что смогу. Что мои знания, мои травы… А на деле оказалось, что я просто самоуверенный дурак, который…
— Ты старался, — перебила она тихо. — Я же видела.
Илья поднял на неё глаза. В них стояла такая боль, что Елене вдруг стало страшно — не за себя, за него. Этот человек сейчас был готов раздавить себя чувством вины, и она почему-то не могла этого допустить.
— Ты знаешь, кто была та пациентка? — спросил он вдруг, и голос его стал ровным, почти спокойным. — У которой аллергия случилась.
— Кто?
— Людмила. — Он помолчал. — Моя жена.
Елена замерла. Даже дыхание, кажется, остановилось на мгновение.
— Жена? — переспросила она. — Но ты же говорил… ты сказал, что это была пациентка.
— Она и была пациенткой. — Илья усмехнулся, но усмешка вышла кривой, неестественной. — Мы детей хотели. Долго, несколько лет. Врачи разводили руками, никакой патологии не находили, а детей не было. И я, умник, решил, что я лучше всех дипломированных специалистов знаю. Что природа умнее фармакологии, что я смогу, если захочу.
Он сцепил пальцы в замок, костяшки побелели.
— Я составил сбор. Для стимуляции, для подготовки организма. Думал, что это гениально. Поил её этим отваром месяц. Она верила мне. Безоговорочно, как богу. — Он замолчал, и в тишине было слышно только, как трещат дрова. — А потом случился отёк. Анафилактический шок. Она посинела у меня на руках, я чуть не убил её, понимаешь? Своими руками. Из-за своей чёртовой самоуверенности.
— Господи… — выдохнула Елена.
— После этого она ушла. Сказала, что боится меня. Что я не лекарь, а убийца. И она права. — Илья поднял на Елену взгляд, и в этом взгляде было такое отчаяние, что у неё перехватило горло. — Меня уволили, и правильно сделали. Надо было ещё и в тюрьму посадить, чтобы неповадно было чужие жизни калечить. И вот теперь я делаю то же самое с тобой.
— Илья…
— Ты не понимаешь, — перебил он жёстко. — У тебя те же симптомы, что были у неё. Интоксикация, тошнота, слабость, головокружение. Я тебя травлю, Лена. Просто медленно, не так быстро, как Людмилу. Я ошибся в рецептуре, я чувствую это, но не понимаю — где, в каком месте? — Он с силой провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость. — И от этого бессилия хочется выть.
— Не переживай, — Елена прикрыла глаза. Говорить было тяжело, каждое слово давалось с усилием. — У меня, наверное, что-то серьёзное. Голова… Борис сказал, врачи нашли что-то на МРТ. Он не говорит прямо, но я чувствую. Мне немного осталось. Может, это даже к лучшему — быстрее всё закончится.
— Нашли что-то? — Илья резко выпрямился. — Какое исследование? Ты мне ничего не говорила.
— В голове. — Она слабо шевельнула пальцами у виска. — Поэтому и кружится всё, и тошнит. Поэтому меня и списали.
Продолжение :