«Неужели это и есть то самое счастье?» — вопрос вырвался сам собой, хотя в последнее время Елена задавала его себе всё чаще, почти ежедневно. Словно проверяла прибор, который давно сломался, но по инерции ещё подавал признаки жизни.
Конец ноября выдался на редкость неуютным: сырым, беспросветным, промозглым до костей. Небо нависло над городом тяжёлой влажной тканью, будто вот-вот прорвётся первым снегом. Елена стояла у кухонного окна, прислонившись плечом к холодному косяку, и рассматривала эту безнадёжную серость. И с удивлением, почти отстранённым, отметила: внутри у неё сейчас точно такая же погода. Холодная зыбь, туман, разъедающий мысли, и ощущение, что она идёт по тонкому, готовому треснуть льду, где любой шаг — влево или вправо — обернётся провалом в чёрную ледяную воду.
Ей исполнилось тридцать пять. Возраст, когда, по идее, самое время жить в своё удовольствие: есть и карьера, и муж, и уютная квартира. Вот только радости почему-то не было. Совсем. Вместо неё накопилась усталость — не та, здоровая, от которой приятно ломит спину и хочется упасть в подушку, а какая-то гнетущая, внутренняя опустошённость, когда даже утром, только открыв глаза, ты уже разбита.
Часы показывали пять утра. Квартира спала: слышалось лишь ровное тиканье настенного циферблата да мерное посапывание из спальни, где безмятежно почивал Борис. Её муж, её крест, её непризнанный гений. Елена тихонько выдохнула и, ступая на цыпочках, стараясь не наступить на скрипучую половицу в прихожей, двинулась к плите. Нужно успеть сварить диетическую кашу на воде — без соли, зато с крохотной каплей масла. Борис внимательно следил за своим прессом и лицом. Он ведь творческая личность, фотограф, ему нельзя позволить себе лишнего. Он должен быть в идеальной форме, чтобы ловить нужный свет, момент, настроение.
Елена до сих пор помнила его семилетней давности — тогда, в начале их романа, он казался ей почти божеством, сошедшим с глянцевой страницы. У него горели глаза, а пальцы, казалось, врастали в корпус камеры. Он часами мог говорить о свете, композиции, кадре и о том, как однажды покорит мир. «Лена, — шептал он ей в коридоре общежития, целуя кончики пальцев, которые пахли дешёвым мылом, — ты даже не представляешь, что нас ждёт. Я буду носить тебя на руках. Ты — моя муза, и мы с тобой перевернём этот мир». И она, как последняя дурочка, верила. Каждому слову. А теперь, семь лет спустя, варила ему кашу в пятом часу утра и боялась пошевелиться, чтобы не разбудить зверя. Потому что если Борис проснётся не с той ноги — день будет безнадёжно испорчен. Он будет бродить по комнатам, насупленный, тяжело вздыхать и закатывать глаза, а потом обязательно скажет, что она своим топотом и грохотом посуды сбила ему творческий настрой.
Елена замерла над кастрюлькой, медленно помешивая ложкой вязкую белёсую массу. И тут привычный мир качнулся. Голова закружилась сильнее обычного: пол ушёл из-под ног, комнату залило звоном в ушах. «Опять…» — прошептала она одними губами, вцепившись в край столешницы, чтобы не упасть. Надо присесть, хоть на минуту. Но нельзя — каша сразу пригорит.
В дверном проёме возникла заспанная фигура в мятой пижаме. Борис щурился от света, и лицо у него было недовольное, брезгливое.
— Слушай, ну сколько можно греметь? — спросил он сиплым со сна голосом. — Пять утра, между прочим. Люди спят.
Елена виновато улыбнулась, хотя губы слушались плохо.
— Ой, прости. Я думала, тихонько. Просто хотела, чтобы каша была свежая, тёплая. Ты же проснёшься — а тут готово.
— Каша? — Борис поморщился, как от зубной боли. — Лен, ну какая каша? Ты бы лучше обо мне подумала, а не о еде. Я вообще всю ночь не спал, представляешь? Идея пришла, новая серия, а ты своими кастрюлями весь поток мне перекрыла на корню.
— Прости, — повторила она уже механически. — Я не хотела тебе мешать.
Борис тяжело опустился на табурет, подпёр щёку рукой, уставился куда-то в стену.
— Ты вообще, я смотрю, в последнее время… не в форме. Какая-то вялая, глаза пустые, — бросил он не глядя. — Где твой огонь? Где страсть? Я же фотограф, мне нужна энергия в кадре, я должен снимать живое. А ты сейчас — как выжатый лимон.
Елена выключила конфорку, переложила кашу в тарелку и поставила перед ним.
— Я работаю, Борь. У меня отдел продаж, план, ипотека висит…
— Ну вот, опять ты за своё, — вспыхнул он мгновенно, даже выпрямился на стуле. — Стоит начать нормальный разговор, как ты сразу сползаешь в эти свои… деньги, кредиты. Я говорю о высоком, о творчестве, а ты мне — ипотека.
— Так ведь платить её надо, — тихо, но твёрдо возразила Елена. — И продукты покупать, и твою технику обслуживать, объективы чистить, картриджи менять.
— Это не траты, это инвестиции, — Борис наставительно поднял указательный палец, как учитель перед двоечником. — Пойми, наконец, простую вещь. Я вкладываюсь в будущее. Вот сделаю выставку, продам серию — и мы заживём. Я же для нас стараюсь.
— Ты это говоришь уже три года, — у Елены вырвалось помимо воли, усталость пересилила страх.
— А-а, вот оно что! — Борис прищурился, и в голосе его зазвенел металл. — Значит, попрекаешь? Ну конечно, ты же у нас железная леди, кормилица, а я так, сбоку припёку, нахлебник. Я всегда знал, что ты так думаешь.
— Я не говорю, что ты виноват, — голос её дрогнул, хотя она пыталась его удержать.
— Ты всем своим видом это говоришь. Ходишь тут, жертву из себя строишь, кашу мне варишь с таким лицом, будто подвиг совершаешь, — он брезгливо отодвинул тарелку. — Не хочу есть. Аппетит ты мне испортила окончательно.
Борис поднялся, демонстративно скрипнул стулом и ушёл в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Елена осталась одна. Каша на тарелке остывала, покрываясь неаппетитной плёнкой. А на плечи давила бетонная плита вины — такой тяжёлой, что невозможно было расправить плечи.
Голова снова закружилась, сильнее прежнего. В глазах потемнело, и Елена ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. «Надо бы сходить к врачу, провериться», — мелькнула привычная, уже надоевшая мысль. И тут же была отброшена. Какой врач? Когда? Сейчас конец месяца, отчётный период, нужно выполнять план по продажам, иначе премию не видать. А без премии они не закроют ипотеку за декабрь. Борис ведь не работает. Он находится в вечном творческом поиске. Елена налила стакан воды, залпом выпила, проглотила обезболивающее и пошла собираться на работу.
Понедельник начался с катастрофы. Елена вошла в офис и замерла: по коридору сновали сотрудники, мрачные, перепуганные, кто-то уже выносил в картонных коробках фикусы и настольные органайзеры. Секретарь Вера сидела прямо на полу, размазывая по щекам потекшую тушь.
— Что случилось? — Елена подошла, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Всё, Елена Васильевна, — Вера всхлипнула и шмыгнула носом. — Поглощение. Нас купили конкуренты, «Мегатрейд».
— Кто купил? Как купили?
— Пришёл их управляющий, сказал — оптимизация. Всех дорогостоящих сотрудников — вон, одним днём, — женщина махнула рукой в сторону кабинета директора.
— Но у меня же лучший отдел, — Елена всё ещё не верила. — Показатели, перевыполнение плана…
В дверях кабинета показался тот, кого она ещё не знала. Молодой, гладко выбритый, в дорогом костюме, с планшетом в руках. Он даже не посмотрел на неё — листал страницы, не поднимая глаз.
— Соболева Елена Васильевна? — спросил он бесцветным голосом. — Отдел продаж. Вы уволены. Расчёт получите в бухгалтерии. Освободите рабочее место до обеда.
— Погодите, — Елена шагнула вперёд, перекрывая ему дорогу. — Это неправомерно. У меня ипотека, муж временно не трудоустроен. Вы не имеете права просто так…
— Имеем, — перебил он, всё так же глядя в планшет. — Получите два оклада выходного пособия — и свободны. Если будете скандалить, уволим по статье. Думаю, в вашем отчёте за прошлый квартал найдётся пара ошибок. Нет?
Елена вышла из кабинета, держась за стену. Два оклада. Два месяца ипотеки. А дальше? Она набрала мужа. Длинные гудки, потом сброс. Ещё раз — то же самое. «Занят, — подумала Елена, убирая телефон. — Творит, наверное. Свет ловит».
Она собрала вещи в коробку: фикус, который стоял на подоконнике три года, ежедневник в кожаном переплёте и рамку с фотографией — они с Борисом, счастливые, три года назад, на какой-то выставке. Выйдя на улицу, Елена вздрогнула от порыва ледяного ветра, который швырнул в лицо пригоршню снежной крупы. Машины не было — она вспомнила, что оставила свою старенькую, но верную малолитражку во дворе дома. Придётся ехать на метро. Она набрала Бориса снова.
— Ну чего тебе? — раздражённый голос, на заднем плане щелчки и шорохи. — Я свет выставляю, не мешай.
— Меня уволили, — сказала Елена.
— Чего? — он не то не расслышал, не то не придал значения.
— Уволили, Боря. Поглощение. Я без работы.
Пауза. Потом, без тени сочувствия:
— А деньги? Нам же платить за квартиру.
— Расчёт дали, но это на два месяца. Придётся затянуть пояса. И тебе, наверное, надо искать работу. Хоть какую-то.
— Опять начинается, — взвился он. — Я тебе кто? Фотограф, художник! Мне что, идти грузчиком в супермаркет? Я не для того учился, не для того портфолио собирал.
— Ну почему сразу грузчиком, — устало возразила Елена, прислоняясь к холодной стене здания. — Можно в студию устроиться, на свадьбы снимать…
— На свадьбы? — Борис хмыкнул так, будто она предложила ему пойти в уборщики. — Снимать пьяные рожи, которые даже в кадр смотреть не умеют? Я художник, Лена, а это шансон от фотографии.
— Боря, у нас реальные проблемы. Я сейчас домой еду. Хотя… слушай, у нас же есть машина. Я могла бы на ней доехать, потом забрать коробку…
Повисла тягучая, липкая тишина.
— Боря, — Елена насторожилась, голос сел почти до шёпота. — Что с машиной?
— Ты только не волнуйся, — быстро заговорил он, сменив тон на вкрадчивый, почти нежный. — Я хотел тебе потом сказать, ну, когда всё получится.
— Что ты сделал? Разбил?
— Нет, нет, что ты! Лучше. То есть не лучше, но… В общем, я её заложил.
— Кого? Машину? — Елена не верила своим ушам. — В ломбард? Ты сдал машину в ломбард?
— В автоломбард, Лен. Это нормальная практика. Мне подвернулся объектив, тот самый, помнишь, я тебе показывал? Светосильный, с фиксированным фокусом. Мечта, понимаешь? Инвестиция в будущее. Я с ним такие кадры сделаю — меня в очередь журналы выстроятся. Я машину через неделю выкуплю, вот увидишь.
Елена не ответила. Она просто выронила телефон, и он повис на шнурке наушников, раскачиваясь, как маятник. Машины нет. Работы нет. Денег нет. А у мужа — новый объектив. Она стояла у входа в метро, и поток людей обтекал её, толкал плечами, кто-то недовольно бросил: «Девушка, не стойте на проходе!» Она шагнула на эскалатор, и ступени поплыли вниз, унося её глубоко под землю. Белые лампы дневного света слились в одну сплошную полосу, стены тоннеля покачнулись.
— Господи, — прошептала Елена, изо всех сил сжимая влажный поручень, — как же так-то…
В глазах вспыхнули чёрные круги, разрослись, поглотили свет. Последним, что она услышала, был чей-то испуганный крик.
Очнулась Елена в больничной палате. Белый потолок, стерильный запах лекарств, мерное попискивание аппаратуры. Рядом с койкой сидел молодой серьёзный врач, держа в руках планшет, а за его спиной маячил Борис. Лицо у мужа было встревоженное — или, по крайней мере, он старательно изображал тревогу.
— Очнулась! — Борис тут же подарился вперёд, почти оттеснив доктора. — Лена, ты как? Напугала ты нас, упала на эскалаторе, ударилась.
— Что со мной? — спросила Елена тихо, едва шевеля сухими губами.
Доктор открыл было рот, чтобы ответить, но Борис его опередил:
— Переутомление, — сказал он громко и уверенно, бросив на врача быстрый, жёсткий взгляд. — Стресс, нервы. Тебе нужен покой, постельный режим.
Елена посмотрела на доктора. Тот нахмурился, перевёл взгляд на папку с результатами МРТ. На папке значилось: «Подозрение на объёмное образование. Рекомендована срочная биопсия». Но она не знала, что там написано. И не знала, что Борис успел перехватить врача в коридоре, пока она была без сознания.
— Доктор, — сказал он тогда, понизив голос и почти заглядывая в глаза, — вы уж не говорите пока жене. Она только полгода назад ребёнка потеряла, у неё психика нестабильная. Я сам всё подготовлю, лучших специалистов найду, в частную клинику отвезём. Я как муж сам всё решу. Хорошо?
Молодой добродушный врач поколебался, но кивнул. Может быть, поверил. А может, просто не захотел связываться с этим напористым мужчиной.
— Да, — медленно произнёс доктор, закрывая папку. — Покой и постельный режим. И никаких нагрузок. Никакой работы.
— Вот видишь? — подхватил Борис, оборачиваясь к Елене. — Месяц лежать, и всё наладится. И никакой работы!
— Но меня уволили, — напомнила Елена.
— Ну и что? — Борис взял её за руку, и в этом жесте была почти театральная нежность. — Я же рядом. Я о тебе позабочусь. Муж я или кто?
Борис забрал её из больницы в тот же день, под расписку, которую набросал на листке, вырванном из медицинской карты, и подмахнул с лихой беспечностью человека, привыкшего, что все его желания исполняются. «Дома, — говорил он, усаживая Елену в такси и укутывая её в пуховик, как ребёнка, — дома, Лена, стены лечат. Это всем известно». Он суетился, поправлял воротник, поправлял сумку, бросал водителю: «На Лесную, давай побыстрее, женщине плохо». И Елена смотрела на него и верила. Ей отчаянно, до спазма в горле, хотелось верить, что случившееся их сплотило, что Боря наконец понял, как она нужна ему, а он — ей. Что любовь, которую она так долго пыталась разглядеть в его равнодушных глазах, всё-таки есть, просто прячется где-то глубоко.
Первую неделю он ещё пытался изображать заботу, хотя получалось это у него неуклюже, с раздражением, будто он делал одолжение. Разогревал в микроволновке покупные котлеты, от которых у Елены всегда изжога, и приносил их в тарелке с отбитым краем. «На, ешь», — ставил он тарелку на тумбочку и тут же отворачивался к себе в телефон. Чай остывал на столе — Боря забывал его наливать, а когда она напоминала, вздыхал так, словно она просила его сбегать в аптеку за рецептурным лекарством. «Лен, мне правда некогда, у меня встреча с потенциальным заказчиком, — говорил он, уже стоя в дверях с сумкой через плечо. — Ты уж сама тут как-нибудь». А когда она робко попросила поправить подушку и подать воды, он поморщился, как от зубной боли, замер на пороге, словно решая, стоит ли тратить на это время.
— Лен, ну ты совсем уже, что ли, не наглей, — голос его стал тягучим, с нотками усталого превосходства. — Я тебе, между прочим, не сиделка. Я мужик с амбициями, мне семью кормить надо, раз уж ты теперь без работы осталась. Так что давай, не шибко тут прохлаждайся.
Елена промолчала. Спорить не было сил — ни физических, ни моральных. Муж ушёл, хлопнув дверью, и в квартире стало тихо, только часы тикали на стене да в ушах звенело, привычно и тоскливо. Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как слабость разливается по телу тяжёлым киселём, приковывая к постели. Голова болела нестерпимо, тупой, пульсирующей болью, от которой тошнило, и каждый раз, когда она пыталась приподняться на локтях, комната начинала медленно вращаться. Она не знала, что скрывают те страницы, которые Борис увёз домой вместе с выпиской. Думала, что это просто последствия стресса, ушиба, нервного срыва. Думала, что пройдёт.
Однажды вечером, когда Борис уже спал, уткнувшись лицом в подушку и мерно посапывая, Елена, движимая привычкой, которая вырабатывается годами и не исчезает даже в болезни, решила привести в порядок его куртку. Она висела на вешалке в прихожей, и Елена заметила, что из кармана торчит край белой бумаги. Рука сама потянулась, пальцы нащупали плотный глянцевый чек. Она развернула его, поднесла к глазам, и строчки поплыли. Крупная сумма. Золотая подвеска с бриллиантом. Дата. Та самая дата, когда она упала в метро, когда врачи в приёмном покое колдовали над её затихающим сердцем, когда Борис, как выяснилось, был очень далеко от больницы.
Елена прижала чек к груди. Мысль, холодная и липкая, попыталась пробиться: «А машина?.. Но она тут же задушила её. Нет, не сейчас. Это мне. Он купил это мне. Значит, любит». Она аккуратно сложила чек, сунула обратно в карман и улыбнулась в темноту. Глупая, обманутая, измученная улыбка.
Прошёл день, второй, третий. Борис ходил мрачный, раздражённый, на вопросы отвечал односложно, огрызался. Подвеска так и не появилась. Елена ждала, придумывала оправдания: наверное, ждёт подходящего момента, наверное, хочет вручить красиво, с цветами. Но однажды вечером, собрав остатки сил, она спросила:
— Борь, а ты ничего не хочешь мне сказать? Ну, такое… особенное?
— Чего сказать? — он даже не оторвался от телефона, пальцы быстро бегали по экрану.
— Ну, не знаю… Может, сюрприз какой-то? — голос её дрогнул, она попыталась улыбнуться.
— Какой сюрприз? — он поднял на неё глаза, и в них было столько недоумения, почти брезгливости. — Ты вообще в курсе, что у нас денег нет? Машина в залоге, ты лежишь бревном, я один вкалываю. Какие, к чёрту, сюрпризы?
Елена замолчала. А потом увидела. Он снова смотрел в телефон, и лицо его вдруг разгладилось, губы тронула лёгкая, почти мечтательная улыбка. Пальцы быстро печатали ответ. И Елена вдруг поняла: эта улыбка — не ей. И чек — не для неё. И подвеска с бриллиантом, которую он купил в тот день, когда её увозили на «скорой», сейчас, наверное, лежит на шее у какой-то другой женщины. И машина, которую он заложил, ушла на этот подарок. А ей, Елене, остались только каша на воде и остывший чай.
Продолжение :