Предыдущая часть:
Они стояли у двери её квартиры — нет, уже не её, она давно перестала считать это место своим, но юридически квартира по-прежнему принадлежала Елене, и сейчас она собиралась это подтвердить.
— Готова? — спросил Илья.
— Готова, — кивнула она.
Елена нажала на звонок. За дверью послышалось шарканье, звяканье бутылок, чей-то испуганный шёпот.
— Кто там? — Голос Бориса был сиплым, с металлическими нотками страха. — Если коллектор, я полицию вызову. У меня тут женщина беременная, между прочим.
— Боря, — сказала Елена громко и отчётливо, как диктор на стадионе, — открывай. Хозяйка пришла.
Тишина. Потом лязг замков, и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показался мутный, опухший глаз.
— Ты… — выдохнул Борис. — Ты жива?
— Живее всех живых, — ответила Елена ледяной улыбкой. — Открывай, не держи гостей на пороге. Впрочем, это даже не вопрос.
Она толкнула дверь тростью — резко, уверенно, — цепочка со звоном отлетела. Борис отшатнулся, пропуская её внутрь. Илья вошёл следом, бесшумно, как тень.
Квартира встретила их запахом перегара, застарелого дыма и дешёвого женского парфюма. В коридоре громоздились коробки из-под пиццы, на вешалке висело чужое кружевное бельё, на полу валялись носки. Из кухни выглянула Ксения — уже не та холёная красотка, что полгода назад принимала подарки, сидя в дорогом кресле. Опухшее лицо, растрёпанные волосы, огромный живот, стянутый старым трикотажным платьем.
— Боря, кто это? — пискнула она, вжимая голову в плечи.
— Знакомься, — Елена прошла в гостиную, брезгливо оглядывая ободранные обои и горы мусора. — Я — жена. А ты, видимо, та самая инвестиция, ради которой он заложил мою машину и подделал справки.
— Лена… — Борис метался по комнате, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Ты вообще откуда взялась? Ты же в деревне должна быть, больная, лечиться… У тебя опекунство, между прочим, официально оформлено.
— Боря, — она села в кресло, единственное, не заваленное хламом, и положила трость на колени, — я здорова. Полностью, стопроцентно. А вот ты, боюсь, неизлечим. Диагноз — жадность в острой стадии и хроническая глупость.
Она вынула из сумки пухлую папку и с глухим стуком бросила её на журнальный столик.
— Читай. Это документы на квартиру. Ипотека полностью погашена. Моей фирмой, на мои деньги. Теперь это моя единоличная собственность. Никаких долей, никаких прав, никакой совместной собственности. Ты здесь никто.
— Как погашена? — Борис схватил папку, пальцы его тряслись, бумаги шуршали и выскальзывали. — Откуда у тебя деньги? Ты же была на нулях, я сам проверял…
— Заработала, Боря. — Она произнесла это спокойно, почти ласково. — Пока ты тут пропивал мои сбережения и обустраивал детскую для любовницы, я работала. В отличие от тебя.
— Опекунство, — выдавил он. — Я твой опекун. Это незаконно, без моего согласия…
— Опекунство аннулировано три недели назад. — Елена поправила рукав пиджака. — Суд признал предоставленные тобой справки фальшивыми, а диагноз — сфальсифицированным. Кстати, на тебя уже завели уголовное дело. Мошенничество в особо крупном размере. Подделка документов. Но это, — она сделала паузу, — уже потом. Сейчас у тебя есть ровно пятнадцать минут.
— Что? — Борис замер с папкой в руках. — Куда?
— Собрать вещи и убраться. Из моей квартиры. — Она посмотрела на часы. — Четырнадцать минут пятьдесят секунд.
— Лена, ты не можешь так поступить! — Он шагнул к ней, но наткнулся на взгляд Ильи, стоявшего у двери, и отшатнулся. — У меня… у нас, — он мотнул головой в сторону Ксении, — ребёнок будет! Куда мы пойдём?
Елена посмотрела на живот любовницы. Срок — примерно полгода. Тот самый срок. Всё встало на свои места окончательно, без шанса на разночтения.
— Вот оно что, — тихо сказала она. Ни боли, ни горечи. Только усталое, выжженное понимание. — Ребёнок здесь ни при чём, Боря. Он не виноват. Но это твоя ответственность. Твоя семья, твои проблемы. А я закрываю лавочку. Больше я по твоим счетам не плачу. Ни морально, ни финансово.
— Лена, пожалей! — Борис рухнул на колени, и это было так жалко, так нелепо, что Елене захотелось отвернуться. — Нам некуда идти! Ксюша на сносях, у меня работы нет, денег нет, я всё тебе верну, честное слово…
— У тебя есть руки, Боря. И ноги. И, как ты когда-то утверждал, талант. — Она поднялась с кресла, поправила юбку. — Ты же гений, помнишь? Фотограф от бога. Вот иди и корми свою семью. Свадьбы снимай, портреты, кошек, собак, хоть грузчиком иди. Время пошло.
Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на весенний город. Илья перекрывал выход, скрестив руки на груди, и вид у него был такой, что даже пьяный Борис не решился бы связываться.
Ксения завыла в голос. Она металась по комнате, хватала какие-то пакеты, швыряла в них вещи без разбора, заламывала руки.
— Боря, ты же обещал! — визжала она. — Ты говорил, квартира твоя! Ты говорил, она больная, в дурке, никогда не вернётся! Ты обещал, что мы здесь жить будем, что у нас всё будет!
— Заткнись, дура! — заорал Борис. — Сама виновата, надо было молчать, а не в соцсетях светиться! Из-за тебя всё!
— Я никуда с тобой не пойду! — Ксения швырнула в него пакетом. — Ты нищий, обманщик, неудачник! Зачем я только связалась с тобой!
— Четырнадцать минут, — напомнила Елена, не оборачиваясь.
Борис заметался по комнате, собирая разбросанные вещи. Через десять минут он стоял в прихожей с двумя мусорными пакетами в руках, небритый, опухший, растерянный. Ксения, всхлипывая, волокла за собой огромный чемодан.
— Пятнадцать минут истекло, — сказала Елена. — Пошёл вон.
Борис шагнул к порогу, обернулся. Губы его шевелились, он явно пытался что-то сказать — может, проклясть, может, попросить прощения. Но, встретив её взгляд — пустой, холодный, безразличный, — понял, что это бесполезно. Он вышел. Ксения выскочила следом, задев чемоданом косяк.
Илья закрыл дверь и щёлкнул замком.
Елена стояла у балконной двери, прижавшись лбом к холодному стеклу. Потом медленно, словно боясь спугнуть тишину, повернула ручку и вышла на балкон.
Весенний ветер ударил в лицо, свежий, почти летний, пахнущий бензином, пылью и свободой. Елена оперлась руками на перила и глубоко вдохнула. Впервые за много лет ей не нужно было никого тащить. Не нужно было ждать, волноваться, затыкать дыры в семейном бюджете. Не нужно было бояться разбудить зверя, варить кашу в пять утра, выслушивать упрёки в том, что она недостаточно хороша.
Илья вышел следом, молча сунул ей в руку чашку с дымящимся кофе. Нашёл где-то на разорённой кухне банку с растворимым, вскипятил воду — всё как обычно, как тогда, в холодном доме посреди вьюги.
— Держи, — сказал он.
— Спасибо.
Она сделала глоток. Горький, горячий, обжигающий. Вкус свободы.
Илья стоял рядом, опершись локтями о перила, и смотрел на город. Но Елена заметила: он то и дело вытаскивает телефон из кармана, смотрит на экран и снова прячет. Вздрагивает от каждого уведомления. Ведёт себя странно, нервно, не как обычно.
Она украдкой скосила глаза, когда экран его смартфона засветился очередным сообщением. Увидела имя отправителя: «Люда». Бывшая жена.
Сообщение: «Я скучаю. Может, встретимся? Я была неправа».
И ниже, в окошке ввода — ответ Ильи, который он уже начал набирать. Первые три слова:
«Я тоже думаю…»
Чашка в руке Елены дрогнула. Кофе выплеснулся через край, обжёг пальцы, но она не почувствовала. Внутри, там, где только что была тишина и свобода, вдруг разверзлась чёрная, ледяная пустота.
Опять. Снова. Только она поверила, только открылась, только начала дышать полной грудью — а он уже переписывается с бывшей. И вот теперь, когда Илья стал успешным, когда его работы продаются по всему интернету, когда у него появились деньги и имя, та, что когда-то назвала его убийцей и сбежала, вдруг вспомнила, что скучает. И он отвечает: «Я тоже думаю…»
Думает о чём? О том, чтобы вернуться? О том, что ошибся, уйдя в глушь, встретив Елену, вложив в неё столько сил? О том, что любовь, которую он якобы испытывает, — всего лишь привычка, временное помрачение?
Она резко развернулась, поставила чашку на перила — чашка опасно качнулась, но устояла.
— Уходи, — сказала она. Голос звучал ровно, чужим, металлическим голосом.
— Что? — Илья поднял голову от телефона, непонимающе моргая.
— К ней уходи. К Людмиле. — Она кивнула на экран, который он торопливо сунул в карман. — Я всё видела.
— Лена, ты не так поняла…
— Я всё поняла, Илья. Всё, до последней буквы. — Она скрестила руки на груди, будто защищаясь от удара. — Вы все одинаковые. Как только появляются деньги, как только жизнь налаживается — сразу бывшие жены всплывают. И вы бежите к ним, потому что с ними всё было просто и понятно, а тут — я. Со своими тараканами, своей болью, своей сломанностью.
— Дай мне объяснить, — он шагнул к ней, протянул руку.
— Не подходи. — Она отшатнулась. — Не хочу ничего слушать. Убирайся. И видеть тебя больше не хочу.
— Лена…
— Вон!
Она вытолкала его в коридор, не давая опомниться, не давая вставить слово. Он пытался удержаться, что-то кричал, стучал в закрывшуюся дверь, но Елена стояла по ту сторону, прижав ладони к холодному дереву, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на идеально нанесённой пудре.
— Уходи, — шептала она. — Пожалуйста, уходи.
Она сползла по стене на пол и разрыдалась — громко, навзрыд, как не плакала даже в тот первый день в холодном доме. Потому что Бориса она презирала. Борис был ошибкой, уроком, глупостью молодости. А Илья…
Илья был надеждой. И она только что своими руками эту надежду задушила.
Прошёл месяц.
Елена жила одна в квартире, которую отвоевала у прошлого. Работала, вела блог, консультировала клиентов, упаковывала и отправляла заказы. Внешне всё было хорошо. Подписчики «Дневника сломанной куклы» радовались её победе, заваливали комментариями, просили новые курсы, новые истории. Но Елена не писала. Она выкладывала сухие отчёты о проделанной работе и избегала камеры.
Глаза её снова потухли.
Илья звонил. Сначала каждый день, потом реже. Он писал сообщения — длинные, отчаянные, умоляющие. Елена читала первые три слова и удаляла, не дочитывая. Блокировала один номер — он находил другой. Блокировала второй — он писал с третьего. Она заблокировала его везде: в мессенджерах, в соцсетях, в почте. Сменила сим-карту. Заказала доставку еды на дом, чтобы не выходить лишний раз на улицу и не бояться случайной встречи.
Но ночами, когда город за окном затихал и только редкие машины шуршали шинами по мокрому асфальту, Елена лежала с открытыми глазами и вспоминала. Его руки, пахнущие деревом и травами. Его хмурый взгляд, когда она отказывалась пить отвар. Его улыбку — редкую, но такую тёплую, что сердце заходилось. Как он сидел у её кровати, когда она была между жизнью и смертью. Как нёс её на руках, потому что у неё не было сил идти. Как спас её.
Гордость не позволяла ответить. Упрямство, взращённое годами выживания, нашёптывало: «Он первый предал. Он переписывался с ней за твоей спиной. Он думал о возвращении». Разум молчал, раздавленный обидой.
Однажды, в середине мая, Елена вышла из своего нового офиса — маленькой, но уютной студии в центре, которую сняла для встреч с клиентами. День выдался душным, к вечеру на город обрушился ливень — внезапный, косой, хлещущий по стёклам и асфальту. Елена стояла под козырьком подъезда, пытаясь вызвать такси, когда краем глаза заметила движение.
Он стоял у входа. Мокрый с головы до ног, без зонта, в старом плаще, который давно просился в химчистку. В руках — огромный букет полевых цветов, собранных явно не в магазине: ромашки, колокольчики, какие-то жёлтые головки, перевязанные бечёвкой. И деревянная шкатулка — та самая, в которой он обычно хранил свои лучшие работы.
Илья шагнул вперёд, преграждая ей путь.
— Постой, Елена.
— Я сейчас вызову охрану, — сказала она, и голос её дрогнул.
— Вызывай. — Он не двигался. — Но сначала выслушай. Или убей меня прямо здесь, на глазах у прохожих. Мне терять нечего.
— У тебя есть Людмила. — Елена отвернулась, чтобы он не видел слёз, смешанных с дождём. — Скучает, ждёт, простила. Иди к ней.
— Ты ведь не дочитала то сообщение, — тихо сказал Илья. — Ты увидела начало и выставила меня за дверь.
— А что там было дочитывать? «Я тоже думаю…» — цитата, от которой у неё до сих пор сводило скулы. — Дальше по тексту: «…о том, как нам хорошо было вместе». Или «…о том, что зря мы расстались». Какая разница?
— Большая, — сказал он.
Илья достал из кармана телефон — мокрый, с погасшим экраном, — безуспешно пытался его разблокировать, чертыхнулся и сунул обратно.
— Там дальше было: «Я тоже думаю, что нам не о чем говорить. Я люблю другую. Елену. Не пиши мне больше».
Елена замерла. Дождь барабанил по козырьку, стекал за шиворот, но она не чувствовала холода.
— Почему… — голос её сорвался, — почему ты сразу не сказал?
— Ты не дала, — он смотрел на неё в упор, и в глазах его не было обиды, только усталость и огромная, выматывающая нежность. — Ты выгнала меня, не дослушав. Заблокировала везде. Не отвечала на звонки. Я думал, всё, конец. Думал, опять ошибся, опять не то сказал, не так посмотрел, не успел. Как тогда, с Людой. Только тогда я действительно был виноват, а сейчас…
— А сейчас? — выдохнула она.
— А сейчас я люблю тебя, — сказал он просто. — И ничего мне от тебя не надо. Ни денег, ни успеха, ни квартиры в центре. Только чтобы ты была рядом и чтобы я знал, что у тебя всё хорошо.
Он протянул ей шкатулку. Пальцы его дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.
— Открой.
Елена взяла шкатулку. Крышка поддалась не сразу — дерево разбухло от влаги, пришлось потянуть сильнее. Внутри, на бархатной подушечке, лежало кольцо. Тонкая серебряная — нет, платиновая, поняла она, разглядев, — оправа, и в ней краплением крошечный, но чистейший изумруд, цвета весенней травы. Рядом — записка, выведенная аккуратным, почти каллиграфическим почерком Ильи: «Лене. Чтобы больше никогда не боялась».
— Я долго его делал, — сказал он. — Начал ещё в деревне, когда ты спала после отвара. Потом, когда ты меня выгнала, думал, выброшу. Но не смог. Оно всегда с тобой было. Даже когда ты меня ненавидела.
— Я тебя не ненавидела, — прошептала Елена. — Я боялась.
— Чего?
— Что ты уйдёшь. Что я опять останусь одна. Что всё, что у нас было, — просто случайность, стечение обстоятельств, и когда жизнь наладится, ты поймёшь, что я тебе не нужна.
Илья молчал. Дождь стекал по его лицу, падал на букет, на шкатулку. Потом он сделал шаг, сокращая расстояние между ними до нуля.
— Елена Васильевна, — сказал он, и в голосе его вдруг прорезались те нотки, которые, наверное, были у него двадцать лет назад, когда он только начинал врачом — уверенные, твёрдые, не терпящие возражений. — Я, конечно, не умею говорить красиво. Я только строгать умею да травы заваривать. Но я люблю тебя. Больше жизни. Выходи за меня.
Она смотрела на него — мокрого, угрюмого, с букетом полевых цветов, который уже начал ронять лепестки на асфальт, — и чувствовала, как внутри тает ледяная корка, сковывавшая сердце весь этот месяц.
— Дурак ты, — сказала она, и слёзы снова потекли по щекам, смешиваясь с дождём. — Простынешь ведь. Лечи тебя потом.
— Так да или нет? — Он смотрел на неё, не моргая, боясь упустить ответ.
— Конечно, да.
Он подхватил её на руки, прижимая к груди, и закружил под дождём. Букет упал на асфальт, рассыпавшись разноцветным пятном. Шкатулка выскользнула из ослабевших пальцев Елены и с тихим стуком приземлилась на мокрые камни, но кольцо осталось у неё в ладони — она сжала его так крепко, что на коже остался след от оправы.
Прохожие оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то качал головой, кто-то доставал телефон, чтобы снять эту странную пару: шикарную женщину в дорогом костюме и высоких каблуках, и мужика в старом плаще, похожего на лесоруба, которые целовались посреди ливня так, словно завтра никогда не наступит.