Предыдущая часть:
Елена дрожащими пальцами открыла браузер. Страница грузилась долго, мучительно долго, строчка состояния ползла черепашьим шагом. Но она грузилась.
— Есть! — закричала Елена. — Илья, есть интернет!
Первым делом она, конечно, зашла в онлайн-банк. Пальцы прыгали по клавишам, она несколько раз ошиблась в пароле, сбросила, ввела заново. Колёсико закрутилось, замерло — и вдруг на весь экран выскочило красное окно.
«Доступ заблокирован. Для получения дополнительной информации обратитесь к администратору или к вашему опекуну».
— Что? — Елена не поверила своим глазам. — Какой опекун?
Она обновила страницу. То же самое. Попробовала войти снова — опять блокировка.
— Что там? — Илья подошёл ближе, вглядываясь в экран.
— Не знаю, — голос Елены сел. — Пишет, что доступ заблокирован. Какой-то опекун…
Она схватила свой старенький кнопочный телефон, который Илья предусмотрительно зарядил от своей «лягушки», и набрала номер горячей линии банка. Гудки тянулись бесконечно долго, в трубке играла противная, приторная музыка.
— Здравствуйте, оператор Татьяна, слушаю вас. Чем могу помочь?
— Девушка, — Елена говорила быстро, сбивчиво, — у меня доступ к счёту заблокирован. Соболева Елена Васильевна. Почему я не могу войти?
— Минуточку, проверю информацию. — Пауза. Елена слышала, как стучит её сердце. — Елена Васильевна, вижу блокировку. Она установлена на основании судебного решения.
— Какого решения? — Елена похолодела. — Я не в курсе никаких решений.
— Решение о признании вас недееспособной, — голос оператора был ровным, безразличным, будто она зачитывала прогноз погоды. — В связи с тяжёлым заболеванием. Назначен опекун.
— Кто? — выдохнула Елена. — Кто опекун?
— Ваш супруг, Соболев Борис Андреевич. Он предоставил все необходимые документы, медицинское заключение.
— Какое заключение? — Елена уже не сдерживала слёзы. — Какое ещё заключение?
— О психическом расстройстве. Недееспособность. — Оператор помолчала. — Теперь всеми вашими финансовыми операциями распоряжается опекун. Вы не имеете права самостоятельно совершать какие-либо действия со счетами.
— Это ложь! — выкрикнула Елена. — Я нормальная! Я здорова! Это ошибка, слышите?
— Женщина, не кричите, пожалуйста, — голос оператора стал строже. — Если вы не согласны с решением, вам необходимо обратиться к вашему опекуну. Все вопросы решаются через него. До свидания.
Короткие гудки. Елена уронила телефон на пол, и он с глухим стуком ударился о половицу. Голова закружилась, но она даже не заметила — сидела, глядя в одну точку, и не могла вымолвить ни слова.
— Что случилось? — Илья присел рядом, заглянул в лицо. — Лена, что он сделал?
— Он меня продал, — прошептала она. — Понимаешь? Продал. Похоронил заживо.
— Кто?
— Борис. — Она подняла на него глаза, полные такого ужаса, что Илья невольно отшатнулся. — Он оформил опекунство. Сказал, что я недееспособна. Душевнобольная. Психически нездоровая. И суд, видимо, поверил — или он что-то подделал, заплатил, договорился…
— Как? — Илья побелел. — Как можно без твоего присутствия, без экспертизы?
— Не знаю. — Елена покачала головой. — Наверное, пока я лежала в больнице, под капельницами, под таблетками… Он взял справки, подписал что-то. И теперь он мой опекун. Всё моё — его. Квартира, счета, машина, даже та коллекция книг, которую я с института собирала… Всё.
— Вот гад, — выдохнул Илья, сжимая кулаки. — Нужно его проучить.
— Чем? — Елена горько усмехнулась. — Он законный опекун. У него на руках все документы. А я — никто. Женщина без имени, без денег, без прав. Если я сейчас дёрнусь, он меня в настоящую клинику упечёт. Скажет — помешательство на почве болезни, обострение. И никто не поверит. Потому что кому я нужна?
Она замолчала. Отчаяние накрыло её с головой, холодное, липкое, как талая вода. Она оказалась в ловушке. В настоящей, бетонной ловушке, из которой, казалось, нет выхода.
— Ладно, — сказала она вдруг, вытирая щёки ладонями. — Значит, будем выкручиваться.
— Как?
— Не знаю. Но сдаваться я не собираюсь. — Она посмотрела на тусклый экран ноутбука. — Раз у меня нет денег, значит, я их заработаю.
Илья смотрел на неё с удивлением. Ещё минуту назад она была раздавлена, уничтожена этой новостью. А теперь в глазах её загорелся какой-то странный, почти бешеный огонь.
— Чем ты собираешься зарабатывать? — спросил он осторожно.
— Не знаю, — честно ответила Елена. — Раньше я продажи организовывала, планы строила, отчёты писала. Но для этого нужен город, офис, команда. А у меня — только ноутбук и твой больной на голову дед-отшельник с его травками. — Она помолчала. — Буду писать. Тексты. Статьи. Вон, говорят, на биржах фриланса можно заказы брать. Попробую.
Она зарегистрировалась на бирже, придумала себе псевдоним — Нина. Простая, незаметная женщина, у которой нет ни имени, ни прошлого. Только несколько строчек в профиле: «Копирайтер, автор статей, грамотный русский язык».
Заказов не было. День, второй, третий. Она обновляла страницу каждый час, смотрела на пустой список откликов и кусала губы.
— Никому не нужна, — сказала она однажды вечером, захлопывая крышку ноутбука. — Слишком много таких, как я. Без портфолио, без опыта. Кто меня возьмёт?
Илья молчал, не зная, что ответить.
Просидев на мели ещё три дня, Елена отчаялась окончательно. А потом, в приступе злости и бессилия, завела блог на бесплатной платформе. Помедлив немного, глядя на мигающий курсор в строке названия, она напечатала:
«Дневник сломанной куклы»
И нажала «Опубликовать».
Елена собиралась выходить в эфир в старой голубой медицинской маске — единственной, которую удалось найти в запылённой аптечке Ильи, заваленной пузырьками и упаковками бинтов. Показывать лицо было страшно. Стыд перед бывшими коллегами, перед знакомыми, перед всеми, кто когда-то считал её успешной и сильной, сжигал изнутри так, что становилось трудно дышать. Вдруг кто-то узнает? Вдруг муж увидит и посмеётся? Поэтому маска плотно закрывала нижнюю часть лица, а поверх неё — капюшон старого свитера, выцветшего и вытянутого на локтях. На фоне оставались только глаза — огромные, неестественно яркие на бледном лице, полные той тихой, сдержанной боли, которую невозможно сыграть.
— Привет, — произнесла она в своё первое видео, и голос её дрогнул, сорвался на первой же ноте. — Я сломанная кукла. Меня выбросили, потому что я перестала приносить радость.
Она начала рассказывать. Сначала просто чтобы выговориться — чтобы не сойти с ума в этой глуши, под завывание вьюги, которая билась в стены, и под редкие, но настойчивые звонки коллекторов, которые каким-то чудом нашли номер её старого телефона и требовали долги, оформленные на имя Бориса, но обеспеченные её поручительством. Елена говорила честно, без прикрас, жёстко и сухо, как будто описывала чужую историю болезни. Рассказала о муже, которого содержала семь лет, о его объективах и выставках, которые так и не состоялись, о заложенной машине и о том, как её объявили сумасшедшей. Рассказала, как училась ходить заново — держась за стены, за спинку стула, за руку Ильи. Как топит печь книгами, потому что дров хватает только на ночь, и то впритык.
— Сегодня сожгли кипу старых журналов, — говорила она, поднося к камере увесистый свёрток, перевязанный бечёвкой. — «Огонёк» за девяносто восьмой год. Но всё равно холодно.
Видео набирали просмотры медленно, вязко, как мёд в мороз. А потом пришли первые комментаторы. Это были хейтеры — злые, ядовитые, безжалостные люди, которым доставляло удовольствие пинать лежачего.
«Сама виновата, — писали они. — Выбрала альфонса, содержала его семь лет, а теперь ноешь. Дура дурой, кого винить? Надо было нормального мужика искать, а не фотографа с амбициями. Хватит давить на жалость, иди работай. Сними маску, страшила, чего прячешься? Рожа кривая, что ли?»
Елена читала эти комментарии, сидя на табурете у окна, и слёзы капали прямо на клавиатуру, оставляя на ней тёмные разводы.
— Илья, — прошептала она, не оборачиваясь, — они меня ненавидят. И они правы. Я действительно дура. Сама во всё это влезла, сама и расхлёбываю.
— Не читай, — ответил он из угла, где чистил картошку для супа. — Им бы лишь укусить побольнее. Твоя боль их кормит.
Но Елена не могла не читать. Она была руководителем отдела продаж семь лет, и за эти годы в ней выработалась странная, почти патологическая привычка анализировать любую обратную связь, даже самую токсичную. И вдруг, посреди очередного потока оскорблений, в ней проснулось то, что когда-то делало её лучшим менеджером года, — азарт и злость. Холодная, расчётливая злость на грани спортивного интереса.
— Сама виновата, значит, — сказала она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Альфонса выбрала. Содержала. Ну держитесь, ребята.
И она начала работать с аудиторией как с клиентами: вежливо, остроумно, хлёстко. Каждому хейтеру — достойный ответ.
— Сама виновата? — говорила она в следующем эфире, глядя прямо в камеру, и в голосе её звенела сталь. — Согласна, милый подписчик. Виновата в том, что любила. Виновата в том, что верила. Виновата в том, что выбирала сердцем, а не калькулятором. А вы, я смотрю, никогда не ошибались? Никогда не любили не тех? Святой, да? Может, нимб покажете, чтобы мы все убедились?
Она превратила хейт в хайп. Люди любят драму, но ещё больше они любят, когда жертва не плачет в платочек, а показывает зубы. История «Дневника сломанной куклы» начала расползаться по интернету, как лесной пожар. Её репостили женские сообщества, её обсуждали в телеграм-каналах, её цитировали в твиттере. Подписчики росли как на дрожжах: десять тысяч, двадцать, пятьдесят. Появились защитники — женщины, пережившие похожее, писали ей в личные сообщения: «Держись, сестра, мы с тобой. Муж твой — козёл редкостный. Ты сильная, ты справишься».
Но донатов было мало. Люди ставили лайки, оставляли сердечки в комментариях, но открывать кошелёк не спешили.
— Илья, — сказала Елена однажды вечером, глядя на статистику блога. — У нас уже пятьдесят тысяч подписчиков, а в кармане — ноль. Ноль рублей, Илья. Мы богаты славой, но бедны деньгами. Надо что-то продавать.
— Что? — усмехнулся он, помешивая в кастрюльке варево, пахнущее луком и лавровым листом. — Снег? Ветки? Или, может, мои сушёные веники, которые тут на чердаке лет десять пылятся?
Елена посмотрела вверх, туда, где под потолком висели пучки трав, собранные Ильёй ещё прошлым летом: зверобой, душица, чабрец, мята, мелисса. И вдруг глаза её загорелись тем самым огнём, которого так боялись конкуренты в городе, когда она вела свой отдел продаж к очередному рекорду.
— Веники, говоришь? — медленно, смакуя каждое слово, произнесла она. — Илья, а ведь это идея. Только мы будем продавать не веники. Мы будем продавать здоровье. Здоровье и надежду. А ещё — твою историю.
— Мою историю? — он перестал мешать и обернулся. — Какую историю?
— Историю врача, который ошибся, ушёл в отшельники, потерял всё, а потом нашёл древние рецепты и спас безнадёжную больную. Ну, то есть меня. — Елена говорила быстро, пальцы её уже летали по клавиатуре, набрасывая план. — Это упаковка, Илья. Ты же правда меня спас? Не ври.
— Ну да, — он смутился, отвернулся к плите. — Спас, допустим.
— Вот видишь. А теперь мы спасём других. И заработаем на дрова. И на адвоката, между прочим. И на билет до Москвы, чтобы я могла приехать и лично посмотреть в глаза этому гаду.
Илья молчал, переваривая услышанное.
— Ты думаешь, это сработает? — спросил он наконец.
— Я не думаю. Я знаю. — Елена открыла новый пост и замерла пальцами над клавиатурой. — Семь лет, Илья. Семь лет я продавала то, что даже не видела своими глазами. Просто цифры в отчётах, просто графики продаж. А сейчас у меня есть настоящий продукт. Реальный, живой, который помогает. И я его продам. Всё, что угодно, продам.
Она начала писать. Батарея ноутбука пискнула, предупреждая о низком заряде, но Елена не обратила внимания. Пальцы бегали по клавишам, слова складывались в предложения, предложения — в абзацы. Заголовок родился сам собой, выпрыгнул из подсознания, где уже давно зрел:
«Секрет отшельника. Чай, который вернул меня с того света».
— Ну что, малыши? — прошептала Елена, глядя в объектив веб-камеры. — Шоу начинается.
В тот вечер вьюга за окном была особенно злобной. Она выла, как раненый зверь, бросалась в стены пригоршнями снега, скреблась в стёкла ледяными когтями. Казалось, сама природа пытается прорваться в дом и заморозить ту хрупкую, едва теплящуюся надежду, которая поселилась здесь за последние недели.
Елена сидела у ноутбука, кутаясь в шаль, которую связала ещё мама лет двадцать назад, — шаль была старая, кое-где распустившаяся, но тёплая. Она готовила новый пост, перечитывала, редактировала, снова перечитывала. Подписчики ждали. Они привыкли к её исповедям, к её «Дневнику», к её тихому, чуть надтреснутому голосу, который рассказывал истории о предательстве, слабости и медленном, мучительном возвращении к жизни.
И вдруг экран мигнул. Оповещения в личных сообщениях посыпались одно за другим, заполняя ленту, не давая прочитать и ответить. Десять, сто, тысяча.
— Что такое? — прошептала Елена, чувствуя, как внутри холодеет.
Она открыла комментарии, и земля ушла из-под ног.
«Мошенница! Верни деньги мужу! Психопатка, лечись! А мы-то верили тебе, думали, ты жертва… Так ты препараты принимаешь или просто больная на всю голову?»
Елена дрожащими руками открыла ссылку, которую прислал один из «доброжелателей». Это был пост на странице Бориса — проплаченный, судя по охватам, вложился он серьёзно. Заголовок кричал, брызгал ядовитой слюной:
«Правда о моей сбежавшей жене. Читайте, пока не удалили!»
А ниже — фотографии. Те самые, которых Елена боялась больше всего, как вампир боится солнечного света. Вот она спит, разметавшись по подушке, рот приоткрыт, волосы растрёпаны, на щеке — след от слюны. Она тогда пила сильные транквилизаторы, врач выписал после срыва беременности, чтобы хоть как-то заглушить боль. Борис сидел рядом, гладил её по голове и говорил: «Спи, родная, я здесь, я с тобой». А сам снимал. Вот она в больничной палате, бледная, как простыня, под глазами синие круги, губы потрескались, взгляд пустой, отсутствующий. И подписи — едкие, унизительные, бьющие точно в цель.
«Моя жена, Елена Соболева, к сожалению, страдает тяжёлым психическим расстройством. Диагноз — шизоаффективный психоз, подтверждённый несколькими независимыми экспертизами. Она сбежала из дома, бросила семью, прекратила принимать лекарства и теперь фантазирует в интернете, выманивая деньги у доверчивых людей. Вот справки, вот заключения врачей».
И прикреплённые файлы. Те самые липовые документы, которые он состряпал, чтобы оформить опекунство и завладеть её счетами. С подписями, с печатями — всё чин по чину.
— Илья, — позвала Елена, и голос её сорвался на хрип, прозвучал глухо, как из погреба.
Он вошёл, вытирая руки о вафельное полотенце, глянул на экран — и замер. Читал долго, молча. Только желваки на скулах ходили ходуном, да пальцы сжали полотенце так, что побелели костяшки.
— Вот тварь, — выдохнул он наконец. — Какая же он тварь, Лена. Как у него рука поднялась?
— Они верят ему, Илья. — Елена всхлипнула, закрыла лицо руками. — Половина подписчиков отписались, пишут гадости, проклинают меня. Это невыносимо. Меня просто травят. Как зайца, понимаешь? Загнали в угол и травят.
— Не читай. — Он решительно шагнул к столу и захлопнул крышку ноутбука. — Не вздумай это читать, слышишь? Им только этого и надо.
— Я не могу прятаться, Илья. — Она подняла на него глаза, красные, опухшие, но в них уже загоралось что-то новое, прежде незнакомое. — Если я сейчас промолчу — значит, я согласна. Значит, я и правда сумасшедшая. Значит, он победил.
— И что ты сделаешь?
— Я выйду в эфир.
— В маске?
— Нет. — Она покачала головой. — Без маски. С открытым лицом.
Илья взял её за плечи, развернул к себе, заглянул в глаза:
— Ты уверена? Они же разорвут тебя. Ты ещё слаба, курс лечения травами долгий, организм не восстановился. Одно такое выступление может отбросить тебя на месяц назад.
— Я должна, — твёрдо сказала она. — Или я докажу, что я адекватна, или он победил. Третьего не дано.
Продолжение: