НЕ родись красивой 95
Кондрата повели в операционную. В память врезались яркий свет, резкий запах лекарств, острая боль и спокойный голос доктора. Кондрат был рад оказаться на кровати в палате, где его уже никто не трогал, и можно было провалиться в сон.
Несколько дней прошли будто в тумане. Он лежал, приходил в себя, понемногу ел, понемногу вставал. Рука болела, но боль уже была терпимой, глухой, не рвущей. Силы возвращались.
Через четыре дня Кондрат уже мог ходить по палате, а потом и по коридору. Доктор, осматривая шов, удовлетворённо кивнул.
— Шрам останется, — сказал он почти весело. — Но жить будете. И работать тоже.
Кондрат только кивнул. Он был рад не словам врача, а тому, что снова мог идти дальше, туда, где его ждали дела, ответственность и тревоги, от которых нельзя было укрыться ни в какой больничной палате.
Прямо из больницы Кондрат направился в райком партии. Он шёл быстрым шагом, всё ещё ощущая слабость в теле и тянущую боль в руке, но упрямо не позволял себе замедлиться. Нужно было идти. Нужно было держаться прямо.
Семён Петрович, едва Миронов показался на пороге кабинета, поднялся из-за стола и с неожиданной для своей всегдашней сдержанности шагнул навстречу, протягивая руку.
— Здравствуй Кондрат, Наслышан, наслышан! — говорил он громко, с нажимом, легонько сжимая ладонь. — Да ты у нас герой, Кондрат Фролыч! Настоящий герой. Крупную рыбёшку взяли, не мелочь какую.
Он уже крепче сжал Кондрату руку, и тут же, не отпуская, продолжал:
— За это вам наша большевистская благодарность. Такая работа сейчас на вес золота.
Кондрат смутился. Ему было непривычно слышать о себе хвалебные слова. Он слегка кивнул.
— Да ты присаживайся, присаживайся, — Семён Петрович указал на стул. — Как рука? Как самочувствие?
— Да всё в порядке, — ответил Кондрат, садясь. Он говорил так, чтобы в голосе не прозвучало ни слабости, ни боли.
Семён Петрович внимательно посмотрел на него, будто оценивая не только сказанное, но и то, как он держится, как сидит, как дышит.
— Вы вовремя эту банду зацепили, — продолжил он уже деловым тоном. — В соседнем селе за одну ночь всё зерно вывезли подчистую. Всё. Ни мешка не осталось.
Кондрат нахмурился.
—А этот… Авдеев,, Семён Петрович слегка понизил голос,, который тебя ножом… Белогвардеец, как выяснилось. Он оказался фигурой не последней. Много чего наговорил. Очень много.
Он сделал паузу, будто давая словам осесть.
— Думаю, наши товарищи теперь быстро дойдут и до остальных.
Кондрат слушал молча. Внутри у него не было ни торжества, ни радости — только усталое понимание, что работа эта конца не имеет и каждая удача лишь открывает следующую дверь.
Разговор затянулся. Семён Петрович расспрашивал о деталях, возвращался к событиям ночи, снова и снова подчёркивал важность произошедшего.
— А ты бы, Кондрат, пару деньков отдохнул, — сказал он почти по-отечески. — Всё-таки ранение.
— Да я ничего, — ответил Кондрат спокойно. — В порядке. Большие сосуды и жилы не задеты.
Семён Петрович усмехнулся.
— Ну-ну. Ладно. Только всё же загляни к чекистам. Там тебя тоже ждут.
Он поднялся, тепло хлопнул Кондрата по плечу, и в этом жесте было и одобрение, и негласное признание.
Воодушевлённый таким приёмом, Кондрат вышел из райкома и направился в милицию. Там всё повторилось: та же радушная встреча, те же крепкие рукопожатия, те же слова о большом деле и своевременной работе.
Воспользовавшись этим моментом, этим вниманием и открытостью, Кондрат, не теряя времени, пошёл искать Матвея.
Матвей был на месте. Кондрат осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Матвей сразу заметил его и коротко махнул рукой.
— Кондрат, заходи, — сказал он громко.
От этого голоса мужчина, сидевший в переднем углу за столом, поднял голову и снял очки. Его взгляд был спокойным, изучающим, тяжёлым — таким, от которого невозможно было отмахнуться.
— Илья Ильич,, произнёс Матвей, вставая,, познакомьтесь. Это Кондрат Миронов. Тот самый, что облегчил нам дело с белогвардейской бандой.
Илья Ильич внимательно посмотрел на Кондрата, не торопясь, будто примерял его к уже сложившемуся в голове портрету.
— Я… я на минутку, — смутившись, сказал Кондрат, не совсем понимая, как себя вести в этой обстановке.
Матвей продолжил, словно между прочим, но с явным смысловым нажимом:
— Илья Ильич, это его брат поехал за своей женой по этапу.
— Понятно, — коротко ответил тот.
Наступила пауза, в которой Кондрат почувствовал, как сердце у него стучит где-то в горле.
— Дело Ольги Потаповой пересмотрено, — произнёс Илья Ильич спокойно. — Ты оказался прав. Ольга, скорее всего, не Потапова.
Слова прозвучали буднично, но для Кондрата они прогремели словно гром. Он стоял ошеломлённый, не в силах сразу осознать услышанное. Его поразило не только само известие, но и то, как об этом говорилось — открыто, без шёпота, без оглядки. По всей видимости, Илья Ильич уже признал этот факт. А если признал — то существует бумага. Дело сдвинулось.
— Я… я очень благодарен вам, что вы разобрались, — сказал Кондрат и сам не заметил, как вытянулся по струнке, глядя прямо на Илью Ильича.
— Ну-ну,, отмахнулся тот,, не надо так официально.
— Спасибо вам большое, товарищ… — Кондрат замялся.
— Лапин, — подсказал Матвей.
— Товарищ Лапин, — закончил Кондрат.
— Пойдём, я тебя провожу, — сказал Матвей, поднимаясь со своего места и жестом приглашая к двери.
Кондрат был рад уйти. Он буквально кожей ощущал пристальный, цепкий взгляд товарища Лапина и с облегчением шагнул в коридор, где можно было остаться с Матвеем наедине и узнать всё до конца.
—Ну что, Кондрат,, заговорил Матвей уже тише,, можешь сказать себе спасибо. Своим поступком ты это дело подтолкнул. Бумага не сегодня-завтра будет готова. Ольга будет признана человеком другого социального статуса.