Ирина сидела у окна, тяжело опираясь на костыли, и смотрела, как осенний ветер срывает с тополей последние листья. В комнате было тихо, только часы мерно отсчитывали секунды той самой жизни, которая вдруг взяла и разделилась на «до» и «после». До аварии, до этой проклятой зимы, которую она теперь пережидает в четырёх стенах, как в осаждённой крепости.
В прихожей хлопнула дверь — вернулся Иван. Она слышала, как он скинул кроссовки, как прошёл на кухню, загремел чайником. Потом заглянул в комнату, мялся на пороге.
— Мать, я завтра Майку заберу. На выходные.
— Опять к нам привезёшь? — Ирина даже не обернулась. — А сам?
— Ну, мы с пацанами в гараж... — Иван замялся, почесал затылок. — Недолго. А она у бабушки, под присмотром.
Ирина промолчала. Сил спорить не было. Да и что говорить? Девочка, её собственная внучка, была для неё почти чужой. Маленькая, светловолосая, с настороженными глазами матери. Привезут — покормит, спать уложит, сказку почитает. А душа не лежит. Нет к ней той бабушкиной нежности, которая просыпается сама собой. Только усталость и чувство долга, тяжёлое, как эти костыли под мышками.
Но то, что Иван сказал в воскресенье вечером, перечеркнуло даже эту зыбкую определённость.
— Мать, Зоя уезжает. — Иван стоял, сутулясь, пряча глаза. — За границу. Замуж выходит. За какого-то мужика из интернета.
Ирина медленно повернулась.
— А дочь?
— А что дочь? — Иван дёрнул плечом. — Она сказала: раздаю детей отцам. Тебе, говорит, папаша, повезло. Будешь папой. Теперь и ты поворачивайся!
— Как раздаю? Как папой? — Ирина сжала подлокотники кресла, пальцы побелели. — Ты работаешь целыми днями! У тебя то есть заработок, то нет! Кто с ребёнком будет?
— Не знаю, мать. — Иван действительно не знал. Он вообще редко что знал в этой жизни. — Я думал, может, ты...
— Я? — В голосе Ирины звякнуло стекло. — Я на костылях, Ваня! Зимой я на улицу носа не кажу, мне упасть — раз плюнуть. Через год в первый класс кто её поведёт? Собрание? Уроки? Ты об этом подумал?
Ваня не подумал. Он вообще не умел думать наперёд. Жил, как плыл по течению: сегодня есть деньги — гуляем, завтра нет — перебьёмся. Зоя когда-то показалась ему красивой и свободной, а оказалось — что ветер в голове, ни кола ни двора, только дети от разных мужчин, как метки на карте.
Муж Ирины, Иван-старший, сидел в углу и хмуро молчал. Потом сказал коротко:
— Я не против Майки. Но ты, Ирина, на себе всё тащить не давай. Ты не Зоя. И не Иван. Ты — бабушка, а не мать.
Ирина только кивнула. У неё уже всё сжималось внутри.
Вечером прибежала старшая дочь, Лена. Мать с порога начала, сбивчиво, почти жалуясь:
— Зоя уезжает, Майку нам оставляет. У Вани работы нет, денег нет, я на пенсии... Я не знаю, что делать, Лена. Я не потяну.
Лена выслушала молча. Потом подошла к матери, присела на корточки, взяла её холодные руки в свои, тёплые и шершавые от домашней работы.
— Мам, ты не плачь. Если совсем туго будет, я Майку к себе заберу.
— Господь с тобой! — Ирина отшатнулась. — У тебя своих двое, подростки! Ты их одна поднимаешь, на двух работах. Как ты справишься?
— Ничего, мама. — Лена улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной силы, что Ирина вдруг почувствовала себя маленькой и слабой. — Как-нибудь прорвёмся. Не чужая же.
— Но ты же её не знаешь почти...
— Узнаю.
Так шестилетняя Майка переехала к тёте.
Первое время девочка была как натянутая струна. Садилась на краешек дивана, молчала, в тарелку смотрела исподлобья. Вещи свои сложила в рюкзачок — не разбирала, ждала: сейчас скажут, что это ненадолго, что скоро приедет мама.
Но мама не приезжала. Звонила редко, голосом чужим, далёким, торопливым. Говорила: «Всё хорошо, доча, у меня теперь новая жизнь, ты рада за маму?» — и, не дожидаясь ответа, бросала трубку. Майка кивала пустой комнате и шла на кухню помогать тёте Лене чистить картошку.
Лена не сюсюкала. Не лезла с расспросами, не пыталась заменить мать. Она просто делала то, что нужно: записала Майку в школу, купила форму, рюкзак, пенал с единорогами. Провожала по утрам, встречала после уроков, кормила обедом. Свои двое, Димка и Катя, сначала косились, ревновали, но Лена сказала коротко: «Это ваша сестра. Двоюродная, а всё равно сестра. Обидите — обижусь я». И подростки смирились.
А Майка постепенно оттаивала.
Сначала — робко, по капле. Попросила завязать хвостик. Потом показала рисунок: «Это наша семья. Вот тётя Лена, вот Димка, вот Катя... а это я». Лена тогда долго смотрела на рисунок, и в горле стоял ком.
А потом однажды вечером, когда Лена укрывала её одеялом и целовала в лоб, Майка вдруг обхватила её за шею тонкими ручонками и прошептала в плечо:
— Мама.
Лена замерла.
— Мамочка, можно я буду тебя так называть? — голос у девочки дрожал, как осиновый лист.
Лена не ответила. Она просто прижала Майку крепче, чувствуя, как по щекам текут слёзы — впервые за долгие годы.
— Можно, доченька. Можно.
Годы пролетели незаметно. Майка вытянулась, стала стройной семиклассницей с длинной русой косой и тихим голосом. Она хорошо училась, помогала по дому, с двоюродными братом и сестрой они стали не разлей вода. Иван, её отец, появлялся редко — то пропадал на вахтах, то исчезал в очередных отношениях, присылал деньги от случая к случаю. Майка не обижалась. У неё была мама — та, которая спешила с работы, проверяла дневник и переживала, если у дочки поднималась температура.
Зою Майка почти забыла. Мать звонила раз в полгода, в основном по праздникам, и с каждым разом эти разговоры становились короче и неловче. Майка отвечала односложно: «Да, нормально. Учусь. Нет, ничего не надо». Ей нечего было сказать этой красивой женщине на фотографиях в соцсетях, которая улыбалась в обнимку с новыми мужьями и новыми детьми.
В четырнадцать лет Майка уже твёрдо знала: её настоящая мама — тётя Лена. И никакая другая ей не нужна.
Зоя приехала в конце мая, когда в воздухе уже пахло летом и выпускными.
Она не предупредила. Просто позвонила в дверь — яркая, пахнущая чужими духами, в коротком плаще и лаковых туфлях на шпильках, таких неуместных на провинциальном асфальте.
Лена открыла дверь и отступила на шаг, пропуская.
— Здравствуй, Лена. — Зоя улыбнулась своей прежней, сияющей улыбкой. — Я за дочерью. Хочу забрать её с собой. Соскучилась.
Майка стояла в коридоре, в дверях кухни. На ней был выцветший сарафан, в руках — полотенце. Она мыла посуду, и пальцы всё ещё были влажные.
Зоя шагнула к ней, раскинув руки:
— Маечка! Доченька! Иди к маме!
Майка не двинулась с места.
Она смотрела на эту женщину — чужую, красивую, пахнущую дорогим парфюмом — и не чувствовала ничего. Ни радости, ни обиды, ни горечи. Только лёгкое недоумение: кто это?
— Мама? — переспросила Майка тихо. И посмотрела на Лену.
Зоя замерла с протянутыми руками. Улыбка сползла с её лица.
— Ты чего? Я — твоя мама! Я тебя родила!
— Ты меня родила, — спокойно сказала Майка. — А вырастила — она.
И шагнула ближе к Лене. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Зоя увидела это движение — и отшатнулась, будто ей в лицо плеснули ледяной водой.
— Как ты со мной разговариваешь? — голос Зои дрогнул, стал тонким, обиженным. — Я приехала, думала — дочь соскучилась, обнимет... А ты?
— А ты не приезжала восемь лет, — сказала Майка. Всё так же тихо. Без упрёка. Просто констатируя факт. — И не звонила. И не спрашивала, хочу ли я к тебе.
— Я работала! У меня жизнь! — Зоя уже не улыбалась, глаза её заметались. — Ты не понимаешь...
— Я всё понимаю. — Майка взяла Лену за руку. — Мама, пойдём, у тебя там суп на плите.
Она сказала это «мама» так естественно, так привычно, что Зою словно ударили.
Она постояла ещё минуту, глядя на их сомкнутые пальцы, потом круто развернулась и вышла, громко цокая каблуками. Дверь захлопнулась, обдав прихожую запахом духов и чужой, не знакомой жизни.
В квартире стало тихо.
Майка всё так же держала Лену за руку. А Лена смотрела на дверь, за которой только что исчезла Зоя, и думала: сколько же этих кукушек летает по свету — мечут яйца в чужие гнёзда, а потом улетают, даже не обернувшись.
А те, кто остаётся, — высиживают. Выкармливают. Выращивают.
И птенцы почему-то всегда знают, кто их настоящая мать.
Вечером они пили чай на кухне. Майка — уже не Майка, а Майя Ивановна, серьёзная девочка с косой — вдруг сказала:
— Мам, а у тебя спина не болит? Ты сегодня на рынок с тяжёлыми сумками ходила. Давай я разотру.
Лена молча кивнула, смаргивая набежавшие слёзы.
За окном смеркалось. Где-то далеко, может быть, уже садилась в самолёт Зоя — красивая, свободная, вечно молодая. А здесь, на старой кухне с облупившимся подоконником, оставалась жизнь. Настоящая, не напоказ.
— Знаешь, — сказала Лена, когда Майка растирала ей плечи тёплыми, сильными пальцами. — А я ведь тебя с самого начала боялась. Думала: не справлюсь. Своих двое, а тут ещё ты...
— И как? — Майка улыбнулась в спину. — Справилась?
Лена помолчала.
— Справилась, — сказала она тихо. — Ты прости меня, дочка.
— За что?
— Что не сразу. Что боялась.
Майка обошла стул, присела на корточки, заглянула в лицо. В глазах у неё блестели слёзы, но она улыбалась.
— А ты меня прости, — сказала она. — Что не сразу тебя мамой назвала.
Лена провела ладонью по её мягким волосам, заправила выбившуюся прядь за ухо.
— Дурочка ты, — сказала она. — Каждая мать своих детей узнаёт. И не обязательно для этого рожать.
Они сидели в темноте, обнявшись, и часы на стене мерно отсчитывали секунды уже другой жизни — той, где есть место выбору и верности. Той, где кукушки улетают, а птенцы остаются с теми, кто умеет ждать, кормить с ложечки и водить за руку в первый класс.
За окном зажглись фонари, и мягкий жёлтый свет лёг на их лица.
— Мам, — сказала Майка.
— Что, доча?
— Ничего. Просто так, мам.
Лена улыбнулась.
— Я здесь. Я всегда здесь.
***