Дочь сказала подругам, что я всю жизнь жила за счёт мужчин. Она не знала, от чего я отказалась ради неё.
Я сидела в углу её московской квартиры с чашкой чая в руках и слушала, как моя единственная дочь рассказывает своим подругам, какая я неудачница. Как я ничего не добилась. Как всю жизнь сидела на шее у мужиков.
Она не знала правды. Я никогда ей не рассказывала.
Теперь жалею.
Огурцы в этом году уродились на славу. Я собирала их в корзину, вытирая пот со лба. Солнце пекло, спина ныла, но я улыбалась. Везу дочке. Даша любила солёные огурчики в детстве, за обе щеки уплетала.
Виктор вышел на крыльцо, посмотрел на корзину.
— Галь, может, не надо? У неё там всё есть.
Я отмахнулась.
— Домашнее же. Она любила.
Виктор промолчал. Он знал то, что я не хотела признавать: Даша уже лет десять не ест "деревенское". Но я верила — авось порадуется.
Вечером я позвонила ей. Трубку взяла не сразу, голос был усталый.
— Мам, что?
— Дашенька, я послезавтра приеду. Ты же звала.
— А... да. Хорошо. Встречу на вокзале.
Я услышала в голосе что-то холодное, но решила — устала на работе. У неё же карьера, ответственность.
— Я тебе гостинцев везу. Огурчики, варенье...
— Мам, не надо было. Ладно, поговорим потом.
И сбросила.
Я смотрела на телефон и думала — когда она стала такой? Когда перестала быть моей Дашенькой?
Поезд я взяла плацкартный — денег на купе жалко. Сумка тяжеленная — три трёхлитровые банки с огурцами, две с вареньем, пирожки в пакете, которые я пекла ночью.
Соседка по полке — женщина моих лет, полная, в цветастом платье — спросила:
— К кому едете?
— К дочке, — я улыбнулась. — Она в Москве юристом работает. Успешная очень.
— Ох, повезло вам, — соседка вздохнула. — А моя в деревне осталась, троих народила, мучается.
Я кивнула, а сама думала — повезло. Даша выучилась, карьеру сделала. Это же я для того всё и делала. Чтобы у неё была жизнь. Другая жизнь.
Москва ошарашила меня сразу — шум, толпа, все бегут куда-то. Я вышла из вагона с сумкой, огляделась. Увидела Дашу — высокую, стройную, в строгом костюме, с телефоном у уха.
Она помахала мне рукой, договаривала что-то в трубку. Подошла, поцеловала в щёку — быстро, как галочку поставила.
— Привет. Это что, опять банки?
Я смутилась.
— Ну... домашнее же...
Даша вздохнула, взяла сумку, понесла к парковке. Я шла за ней, чувствуя себя неуклюжей, лишней. В машине она снова говорила по телефону — о каких-то договорах, сделках. Я смотрела в окно на огромный город и молчала.
Квартира была как с картинки в журнале. Белые стены, современная мебель, всё блестит. Пахло какими-то дорогими свечками, а не пирогами, как у нас дома.
— Вот тут будешь спать, — Даша показала комнату. — Полотенца в шкафу.
Я поставила сумку, достала банки. Даша поморщилась.
— Мам, я правда не ем это. У меня диета.
— Ну... может, попробуешь хоть...
— Мам, не надо.
Я спрятала банки в холодильник. Руки дрожали — от обиды или от усталости, не знаю. Даша ушла к себе в комнату, крикнула через плечо:
— Устала. Завтра поговорим.
Я осталась одна в этой белой красивой квартире, где не пахло домом.
Два дня мы почти не виделись. Даша уходила на работу в семь утра, возвращалась в десять вечера. Я готовила — борщ, котлеты, как она любила в детстве. Даша ела по две ложки, смотрела в телефон.
— Даш, может, кино посмотрим вместе? — спросила я на второй день.
— Мам, мне нужно доделать презентацию.
Я пыталась рассказать про соседку Антонину Петровну, которая передавала привет. Даша кивала, не слушая.
На третий день вечером она сказала:
— Мам, завтра у меня подруги придут на ужин. Ты не против?
Я обрадовалась.
— Конечно! Я приготовлю что-нибудь!
Даша покачала головой.
— Не надо. Я закажу доставку.
Но я всё равно встала пораньше, испекла яблочный пирог, нарезала салат. Когда Даша пришла с работы и увидела накрытый стол, лицо её вытянулось.
— Мам! Я же сказала — не надо! Мы не это будем есть!
— Ну... на десерт же...
Даша вздохнула, убрала пирог в холодильник. Позвонили в дверь.
Вошли три девушки — все в дорогих платьях, на каблуках, с идеальным макияжем. Громко смеялись, целовались с Дашей в обе щеки.
— Это моя мама, Галина, — представила Даша.
Девушки кивнули вежливо. Взгляды скользнули по мне — и сразу мимо. Я для них была невидимой.
За столом накрыли доставку — роллы какие-то, салаты в контейнерах, бутылки вина. Девушки сели, наливали бокалы, смеялись. Я сидела в углу с чашкой чая, не зная, куда деть руки.
Одна из подруг — высокая брюнетка с ярким макияжем, кажется, Кристина — рассказывала про повышение на работе. Другая — про отпуск в Италии. Даша поддакивала, рассказывала про свой успешный проект.
Я попыталась вставить слово:
— А у нас в городе новый магазин открыли. Большой такой...
Подруги переглянулись. Даша поморщилась.
— Мам, ну это неинтересно.
Я замолчала. Пила чай и чувствовала, как щёки горят.
Кристина налила себе ещё вина, говорила громко:
— Девочки, я так рада, что родилась сейчас, а не в советское время. Представляете, наши мамы — они же вообще ничего сами не решали. Только дети, муж, кухня.
Подруги засмеялись. Одна добавила:
— Моя мать до сих пор не понимает, зачем мне карьера. Всё спрашивает — когда замуж, когда детей.
Даша кивнула.
— Это старое поколение. Они по-другому воспитаны. Для них женщина — это только семья.
Я сжала чашку. Молчала.
Кристина продолжала, уже пьяная:
— А самое страшное — это женщины-иждивенки. Которые всю жизнь на шее у мужиков висели. Ни образования, ни работы. Только — дай мне денег.
Подруги закивали. Даша засмеялась.
— Ну да. Типа моей матери.
Я подняла голову. Не поверила, что услышала.
Даша не заметила, продолжала:
— Серьёзно. Она всю жизнь дома сидела. Сначала на отчиме моём, потом на Викторе вышла. Никогда ничего сама не добилась.
Кровь отлила от лица. Я хотела что-то сказать, но голос пропал.
Кристина усмехнулась:
— Даш, ну ты жестока.
Даша пожала плечами, наливая себе вина.
— А что? Правда же. Я всегда знала, что не хочу быть как она. Поэтому и пахала в универе, и карьеру строила. Чтобы не зависеть от мужиков, как она.
Подруги одобрительно закивали. Одна сказала:
— Ты молодец, что поняла это вовремя.
Даша подняла бокал.
— Да уж. Я лучше умру, чем буду жить за чужой счёт.
Я встала. Ноги не слушались. Тихо выдавила:
— Даша...
Она обернулась, раздражённо:
— Что?
Я смотрела на неё. На это красивое, ухоженное, жёсткое лицо. Пыталась найти слова.
— Ты... ты не знаешь... я...
Даша перебила:
— Мам, мы тут разговариваем. Взрослые темы. Ты бы лучше пошла отдохнула.
Кристина хихикнула. Остальные смотрели на меня с вежливым ожиданием.
Даша добавила:
— Серьёзно, мам. Иди. Мы тут посидим ещё.
Я пошла в комнату. Закрыла дверь. Слышала сквозь стену смех, голоса. Даша говорила что-то ещё — слов не разобрать, но интонация презрительная. Подруги хохотали.
Я села на кровать. Руки тряслись так, что не могла расстегнуть пуговицы на кофте.
Достала телефон. Написала Виктору: "Уеду завтра утром".
Он ответил сразу: "Что случилось?"
Я не смогла ответить. Собрала вещи тихо, чтобы не слышали. Сумку с банками оставила на кухне. Пусть выбросят.
Я ушла в пять утра. Даша ещё спала. Написала записку: "Уехала. Не хочу быть обузой. Мама".
Положила на стол и вышла.
В такси смотрела в окно на просыпающуюся Москву. Думала — вот и всё. Вот за что я всё отдала. Для этого.
В поезде плакала, отвернувшись к стене. Соседка спросила:
— Плохо вам?
Я покачала головой.
— Всё хорошо.
Но внутри было пусто.
Дома Виктор встретил меня на крыльце. Обнял, не спрашивая ничего. Только прижал к себе.
Я легла, не вставала три дня. Сердце болело — не образно, а по-настоящему. Виктор принёс таблетки, уговаривал поесть. Я смотрела в потолок и думала об одном — "иждивенка", "жила за чужой счёт", "ничего не добилась".
Тридцать два года назад я была другой.
Даша проснулась в полдень. Голова раскалывалась после вчерашнего вина. Пошла на кухню, увидела записку. Прочитала, фыркнула:
— Обиделась.
Выбросила записку. Сварила кофе. Вспоминала вчерашний вечер смутно — что-то про матерей, про иждивенок. Пожала плечами. Правду же сказала.
Позвонила Кристине:
— Как голова?
Та застонала:
— Умираю. Но весело было.
Даша засмеялась:
— Да. Надо повторить.
О матери не думала.
Через неделю на работе зазвонил телефон. Виктор.
— Даша, у Гали плохо с сердцем. После Москвы. Лежит, не встаёт. Может, ты...
Даша перебила, раздражённо:
— Виктор, у меня дедлайн. Не могу сейчас.
Он замолчал. Потом:
— Она три дня плакала. Не говорит, что случилось.
Даша сжала челюсти.
— Ничего не случилось. Она просто обидчивая. Всё нормально будет.
Положила трубку. Почувствовала укол вины, но заглушила его работой.
Ещё через неделю Даша убиралась в квартире. Пылесосила, вытирала пыль. Под кроватью в гостевой комнате нащупала что-то твёрдое.
Вытащила — старый потёртый чемоданчик. Удивилась. Мать забыла.
Открыла, чтобы посмотреть, что внутри.
Пожелтевшие бумаги. Фотографии. Письма.
Взяла первый документ наугад.
Студенческий билет. Медицинский институт имени Сеченова. 1989 год. Соколова Галина Александровна.
Фотография — молодая красивая девушка. Умные глаза, уверенная улыбка.
Даша не узнала свою мать.
Зачётная книжка. Все пятёрки. Анатомия — отлично. Физиология — отлично. Биохимия — отлично.
Письмо из деканата, 1992 год:
"Уважаемая Галина Александровна, с сожалением принимаем ваше заявление об отчислении с третьего курса. Вы были одной из лучших студенток потока, и мы надеялись на ваше блестящее будущее в медицине..."
Даша замерла.
Мать училась на врача?
Была лучшей?
Почему она никогда не рассказывала?
Справка из женской консультации. Беременность 12 недель. 10 марта 1992 года.
Письмо. Почерк мужской, небрежный:
"Галя, я не готов к ребёнку. Делай аборт, или я ухожу. Это твой выбор. Игорь".
Ещё письмо, от подруги:
"Галка, ты с ума сошла! Бросить институт из-за этого ублюдка! Он даже не помогает тебе, а ты одна с пузом! Подумай ещё!"
Фотография. Молодая Галина с младенцем на руках. Исхудавшая, с синяками под глазами, но улыбается. На обороте дрожащим почерком:
"Дашенька, 3 месяца. 1993 год. Моё счастье".
Даша уронила фотографию.
Руки тряслись.
Она поняла.
Даша сидела на полу. Перебирала письма одно за другим.
Письмо от матери подруге, 1993 год:
"Леночка, работаю уборщицей в больнице, санитаркой в морге и ещё продавцом по выходным. Дашка болеет часто, лекарства дорогие. Сил нет, но смотрю на неё — и всё проходит. Такая красивая моя девочка".
1995 год:
"Встретила мужчину. Виктор зовут. Инженер, хороший. Предложил помочь с Дашкой. Боюсь связываться — вдруг опять обманет, как Игорь".
1997 год:
"Вышла замуж за Виктора. Он удочерить Дашку хочет, как родную любит. Может, теперь заживём нормально".
Даша плакала. Тушь размазалась по щекам.
Фотографии. Она сама, лет пяти, в красивом платье с бантом. На обороте:
"Первый раз в детский сад. Платье шила три ночи, чтобы как у всех было".
Она-школьница с новым портфелем. На обороте:
"В долг взяла, но она не должна с дырявым ходить".
Даша вспомнила. У неё всегда было всё. Платья, игрушки, книги. Она думала — это нормально.
Не знала, какой ценой.
Даша позвонила на работу. Сказала, что заболела. Собрала вещи, поймала такси, помчалась на вокзал.
Билет на ближайший поезд. Сидела в купе, смотрела в окно, ничего не видя.
Вспоминала свои слова. "Жила за счёт мужчин". "Ничего не добилась". Лицо матери — как оно побледнело.
Даша зажала рот ладонью.
Приехала поздно вечером. Такси до дома. Виктор открыл дверь, удивился:
— Даша?
— Где мама?
Он показал на спальню.
— Лежит. После Москвы слегла. Сердце.
Даша вошла. Мать лежала на кровати, маленькая, бледная. Увидела дочь — вздрогнула, отвернулась к стене.
Даша села на край кровати. Голос дрожал:
— Мам... я нашла чемоданчик. Прочитала всё.
Галина молчала.
— Почему ты не рассказывала? Про институт? Про то, как ты... как ты всё бросила ради меня?
Мать тихо:
— Зачем? Это моя жизнь. Мой выбор.
Даша заплакала.
— Мам, я сказала такое... я не знала... прости меня, пожалуйста...
Галина повернулась. Посмотрела на дочь. Глаза сухие, усталые.
— Ты думала, я просто так прожила жизнь. Что я ничего не стоила.
— Нет! — Даша схватила руку матери. — Я была дурой! Я не понимала!
Галина медленно погладила её по голове.
— Ты не виновата, Дашенька. Ты выросла в другое время. Для тебя успех — это карьера, деньги. А для меня... для меня успех — это ты. Живая. Здоровая. Образованная.
Даша прижалась лбом к руке матери.
— Прости меня. Пожалуйста.
Галина молчала долго. Гладила дочь по волосам. Потом прошептала:
— Прощаю.
Но в голосе была боль, которая не уйдёт никогда.
Даша осталась на неделю. Готовила, убиралась, сидела рядом с матерью. Они говорили о прошлом — Галина рассказывала то, о чём молчала тридцать лет.
О том, как хотела стать врачом. Как сидела ночами над учебниками, была лучшей на курсе. Как узнала о беременности и поняла — придётся выбирать.
— Я думала об аборте, — призналась Галина. — Три дня думала. Но потом поняла — не смогу. Ты была частью меня.
Даша плакала.
— Мам, прости. Прости за всё.
Галина обнимала её.
— Я не жалею, Дашенька. Ни о чём. Потому что у меня есть ты.
Но обе они знали: слова, сказанные публично при подругах, останутся между ними навсегда. Рана зарастёт, но шрам останется.
Перед отъездом Даша спросила:
— Мам, почему ты молчала? Почему не рассказала раньше?
Галина посмотрела в окно.
— Потому что не хотела, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Я хотела, чтобы ты была свободной. Чтобы строила свою жизнь, не думая, что кому-то что-то должна.
Даша обняла мать.
— Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, доченька.
Но когда Даша уехала, Галина села у окна и заплакала. Потому что теперь между ними была не близость, а груз вины, который дочь будет нести всю жизнь.
Самые большие жертвы часто остаются невидимыми — потому что те, кто их принёс, молчат из любви. Не спешите судить чужую жизнь, не зная, какую цену заплатил человек за то, что у вас есть.
Сталкивались ли вы с тем, что ваши дети или близкие не ценили ваши жертвы? Рассказывали ли вы им правду о том, от чего отказались ради них?