Мать умерла, не сказав "спасибо". Завещание отдало всё брату. Но самое страшное я узнала из старых писем.
Три года я мыла её, кормила с ложечки, переворачивала каждые два часа, чтобы не было пролежней. Три года слушала её молчаливые упрёки, читала в её глазах разочарование. Я верила — когда-нибудь она скажет мне хоть одно тёплое слово. Она умерла, отвернувшись к стене. А через неделю нотариус зачитал завещание, и я поняла: моя мать никогда меня не любила. Но почему — я узнала только когда нашла коробку с письмами на пыльном балконе.
Я сижу у её постели уже пятый час ночи. За окном чернота, только фонарь во дворе мигает — вот-вот перегорит. В комнате пахнет лекарствами, мочой и чем-то сладковато-тошным, что всегда сопровождает умирающих. Мать дышит хрипло, с усилием. Каждый вдох — как последний.
Я поправляю ей подушку, смачиваю ватной палочкой пересохшие губы. Вера Николаевна открывает глаза — серые, когда-то красивые, теперь мутные. Смотрит на меня долго, оценивающе. Я наклоняюсь ближе, жду. Может, сейчас? Может, хоть сейчас она скажет что-то доброе?
Мать отворачивается к стене.
Через час её дыхание обрывается. Просто останавливается — между вдохом и выдохом. Я сижу рядом с остывающим телом и не могу заплакать. Внутри только пустота и странное облегчение: наконец-то закончилось.
Три года назад мне позвонил врач из больницы Склифосовского:
— Ваша мать поступила с инсультом. Левая сторона парализована. Вам нужно приехать.
Я бросила всё — работу в поликлинике, где была старшей медсестрой, съёмную квартиру, жизнь. Переехала к матери в двухкомнатную хрущёвку на окраине. Муж Сергей сначала терпел. Приезжал по выходным, привозил продукты, молча сидел на кухне, пил чай.
Через полгода начал пить. Через год орал:
— Ты выбрала её, а не меня! Я тебе кто, Лариса? Пустое место?
Я пыталась объяснить — это моя мать, она больна, я не могу её бросить. Он смотрел на меня так, словно я говорю на чужом языке. Через полтора года ушёл к другой — молодой, без больных матерей и чувства долга.
Я осталась одна. Сорок четыре года, без работы, без мужа, без будущего. Только я и мать в комнате, где пахнет увяданием.
Каждое утро одно и то же: подъём в шесть, смена памперса, обтирание влажными салфетками, завтрак с ложечки. Каша, чай, таблетки. Мать глотала молча, смотрела мимо меня. Никогда не говорила "спасибо". Я ждала этого слова три года — как милостыню.
Каждый вечер я садилась рядом с её кроватью, читала вслух. Тургенева, Чехова, детективы. Мать слушала с закрытыми глазами. Иногда я думала — может, ей хорошо? Может, она благодарна, просто не может сказать?
Но когда я брала её за руку, она отдёргивала пальцы. Когда пыталась заговорить о чём-то личном — отворачивалась. Я была для неё прислугой. Нужной, но нелюбимой.
Похороны прошли в промозглый октябрьский день. Введенское кладбище, серые облака, ветер, рвущий из рук зонты. Игорь стоял у могилы в дорогом чёрном пальто, сухими глазами. Мой младший брат — сорок два года, успешный маркетолог, живёт в Москве, ездит на "Мерседесе". За три года он навестил мать дважды. Приезжал на день, привозил дорогие фрукты, сидел у её постели час, целовал в лоб и уезжал обратно в свою красивую жизнь.
Я стояла рядом в поношенной куртке, волосы растрепались от ветра. Соседка Нина держала меня под руку, шепотом причитала:
— Держись, Ларочка. Ты столько для неё сделала. Царствие ей небесное.
Игорь после поминок бросил на стол конверт с деньгами:
— На расходы. Мне завтра рано утром в Москву.
Не обнял, не утешил. Сел в такси и уехал. Я смотрела ему вслед и чувствовала холод под рёбрами — не от ветра.
Через неделю позвонил нотариус Берестов. Голос сухой, канцелярский:
— Лариса Павловна? По делу о наследстве Кротовой Веры Николаевны. Есть завещание. Явитесь в четверг в четырнадцать ноль-ноль для оглашения. Брата вашего тоже известил.
Я стояла с трубкой в руке, смотрела на пустую квартиру. Зачем завещание? Нас же только двое — я и Игорь. Обычно делят пополам или договариваются. Мать никогда не говорила про завещание.
Тревога царапала под рёбрами когтями, но я отгоняла её. Всё будет хорошо. Мать не могла быть настолько жестокой.
Я убирала её комнату — стирала простыни, выбрасывала пузырьки с таблетками, протирала тумбочку. Взяла в руки фотографию с прикроватного столика: мать в молодости, лет двадцати пяти. Красивая, с загадочной улыбкой, в белом летнем платье. Совсем другая. Незнакомая.
— Кем ты была? — прошептала я в пустоту. — Почему я никогда тебя не знала?
Поставила фотографию обратно. На душе скребло — непонятная тоска, обида, которую я годами давила в себе.
Накануне встречи с нотариусом я не спала. Ворочалась на диване, перебирала варианты. Может, мать оставила квартиру мне, а дачу Игорю? Справедливо ведь. Ему дача в Подмосковье не нужна — он в Москве живёт. А мне нужно где-то жить. Сорок семь лет, работы нет, муж ушёл. Кому я нужна?
Успокаивала себя до утра: мать не могла. Она знала, что я три года положила на неё. Она не могла быть такой жестокой.
Не могла.
Кабинет нотариуса на третьем этаже старого здания пах пылью и дешёвым кофе. Массивный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, дипломы на стенах. Тикали старинные часы — медленно, нудно, как приговор.
Я сидела справа, Игорь слева. Он был в костюме, пах дорогим одеколоном, смотрел в телефон. Я — в единственной чистой блузке, которая осталась, руки спрятала под стол. Они в пигментных пятнах, огрубевшие, старые.
Нотариус Берестов надел очки, развернул документ, начал читать монотонным голосом:
— Я, Кротова Вера Николаевна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю следующее. Квартиру по адресу улица Лесная, дом семь, квартира двадцать три, оставляю сыну Игорю Павловичу Кротову...
Сердце ухнуло вниз.
— Дачный участок в садовом товариществе "Ромашка" оставляю сыну Игорю Павловичу Кротову. Денежные средства на счёте в Сбербанке... сыну Игорю Павловичу Кротову.
Я слушала, не веря ушам. Не могу дышать. В ушах гудит тишина.
— Дочери Ларисе Павловне Кротовой завещаю нитку жемчужных бус, хранящихся в шкатулке на комоде.
Всё.
Берестов снял очки, посмотрел на меня. В глазах мелькнуло сочувствие — быстрое, профессионально скрытое.
Я повернулась к Игорю. Он сидел спокойно, кивал, словно слушал прогноз погоды.
— Игорь, — голос мой сорвался на шёпот. — Ты знал?
Он пожал плечами:
— Мама имела право распорядиться своим имуществом.
Холодно. По-деловому. Словно речь о продаже акций.
Берестов откашлялся:
— Это нотариально заверенное завещание, составленное год назад. Оспорить практически невозможно. Ваша мать была в здравом уме, заключение психиатра прилагается.
Я встала. Ноги ватные, руки дрожат.
— Три года, — прошептала. — Три года я...
Не смогла договорить. Выбежала из кабинета, чтобы не расплакаться при них.
На улице опустилась на лавочку у подъезда, трясущимися руками достала сигареты. Не курила пять лет — бросила, когда переехала к матери. Сейчас затянулась жадно, до боли в лёгких.
Три года. Тысяча дней. Я мыла её, кормила, меняла памперсы, слушала её молчаливые упрёки. Потеряла мужа, работу, здоровье. А она... она оставила мне бусы. Копеечные, дешёвые бусы, которые носила по праздникам в восьмидесятые.
Это не про деньги. Это про то, что я ей никто. Меньше чем никто.
— Ларочка, что случилось?
Соседка Нина вышла из подъезда с сумками, увидела меня, присела рядом. Полная, с рыжими крашеными волосами, добрыми глазами. Единственная, кто помогал мне три года — приносила продукты, сидела с матерью, когда я выбиралась в поликлинику за справками.
Я рассказала про завещание сквозь слёзы. Нина качала головой:
— Вот ведь... А я всегда говорила, что Верка к Игорьку как-то уж больно неровно дышала. Не как к сыну обычному — как к святыне какой. Помню, ты ещё маленькая была, упала, коленку разбила. Верка даже не встала с дивана — сказала, сама пластырь найдёшь. А Игорёк чихнет — она к нему с градусником, с каплями, причитает. Я тогда думала — ну, младшенький, балует. А теперь...
Мы сидели на кухне, пили чай. Нина вспоминала:
— Я ведь сорок лет тут живу, всё помню. Когда Игорёк родился, твой отец, царствие небесное, сразу какой-то потухший стал. Ходил серый, в себя ушёл. А Верка — наоборот, сияла. Счастливая такая, глаза горят. И потом, когда Игорьку года два было, она полгода как в трауре ходила. Чёрное носила, плакала по ночам — я слышала через стенку. Я спрашивала — что, мол, случилось? Говорит — дальний родственник умер. А слёзы лила как вдова.
Я слушала и чувствовала, как в голове складывается пазл. Мать никогда не любила отца. Никогда не любила меня. Всё её тепло, вся любовь уходили Игорю. Но почему?
Вечером вернулась в квартиру — смотрела на стены, мебель, на комнату, где три года была рабыней. Квартира теперь чужая. Игоря.
Зазвонил телефон. Игорь.
— Лариса, слушай. Мне нужно продать квартиру. Риелтор говорит, лучше пустую показывать. Тебе нужно освободить её к концу месяца. Я оплачу переезд, если нужна помощь.
Голос деловой, без извинений. Словно обсуждает поставку офисной мебели.
— Ты всё знал, да? — спросила я тихо.
Пауза.
— Мама сказала мне год назад, что составила завещание. Сказала, почему так решила. Я пытался её переубедить, честно. Но она...
— Ты знал год, — перебила я. — Смотрел, как я убиваюсь, и молчал. Взял квартиру, дачу, деньги — и тебе даже не стыдно.
— Лариса, я не виноват в том, как мама к нам относилась. Прости.
Гудки.
Я швырнула телефон об стену — экран покрылся трещинами, как моя жизнь.
Ночью лежала в темноте, смотрела в потолок. В голове крутился один вопрос: почему?
Что я сделала не так? Почему мать меня так ненавидела?
Встала, пошла в её комнату. Открыла шкаф — висят платья, пахнет старыми духами "Красная Москва". Достала одно, прижала к лицу.
— Скажи мне хоть сейчас, из могилы, — прошептала в пустоту. — Почему?
Ответа не было. Только тишина и запах чужой жизни.
Утром я решила: найду ответ. Обязательно найду.
Начала разбирать вещи методично — вытряхивала карманы платьев, проверяла подкладки сумок, листала книги. Искала хоть зацепку. Дневник, письмо, записку. Что угодно.
Нина пришла помогать, принесла коробки с балкона:
— Вера никого туда не пускала. Говорила — там старый хлам, выбросить надо, руки не доходят. А сама каждый месяц туда лазила, что-то проверяла.
Балкон застеклённый, узкий, заставленный коробками. Пахло пылью и старой бумагой. Развязала первую коробку — детские вещи Игоря. Комбинезончики, распашонки, игрушки. Фотографии: Игорь младенцем на руках у матери. Мать улыбается — счастливая, молодая, влюблённая в сына.
Перебрала все коробки. Ни одной фотографии меня в младенчестве. Ни одной детской вещи. Словно меня не было.
На дне старого деревянного сундука — обувная коробка из-под туфель, заклеенная скотчем. Руки задрожали. Оторвала скотч, открыла крышку.
Внутри — стопка писем в выцветших конвертах, перевязанная красной ленточкой.
Достала первое. Почерк мужской, размашистый:
"Моя единственная Вера,
*Прошло три дня, как ты уехала, а я уже скучаю так, словно прошла вечность. Не могу работать, не могу спать. Вижу повсюду твои глаза, слышу твой смех. Когда ты вернёшься? Я знаю — у тебя дочь, муж, жизнь. Но я не могу без тебя. Не хочу. Скажи, что ты тоже чувствуешь это.
Твой Виктор"
Дата: август 1982 года.
Сердце колотилось. Я развернула следующее письмо, потом ещё, ещё. Сидела на балконе в пыли и холоде, читала — не чувствуя ничего, кроме букв на бумаге.
История разворачивалась, как кино.
Вера Николаевна была замужем за моим отцом. Брак по расчёту, без любви — он инженер с хорошей зарплатой, она красивая девушка из бедной семьи. Родилась я. Отец пил, мать молчала. Серая жизнь.
А потом она встретила Виктора. На работе, в проектном институте. Он был женат, но несчастлив. Они влюбились — страстно, отчаянно, как в романах.
Письмо от марта 1983 года:
"Вера, ты беременна? Это наш ребёнок. Я знаю, знаю — ты живёшь с мужем, он думает, что ребёнок его. Но это наш сын, Вера. Я чувствую — сын. Я уйду от жены. Мы будем вместе. Ты, я, наш мальчик. Подожди немного. Я всё устрою."
Игорь родился в ноябре 1983 года. Отец был уверен, что это его сын. Мать молчала.
А потом — письмо в чужом почерке, июль 1985 года:
"Вера Николаевна,
*Пишу вам как вдова Виктора. Он погиб вчера в автокатастрофе. Хоронить будем послезавтра на Ваганьковском кладбище. Среди его вещей нашла ваши письма. Я всё поняла. Не осуждаю — он любил вас. Наверное, больше, чем меня. Приходите проститься, если сможете.
Людмила"
Я сидела среди писем, и слёзы текли сами — горячие, горькие. Всё сошлось.
Виктор погиб, когда Игорю было два года. Мать осталась с тайной — с сыном от любимого мужчины и с дочерью от нелюбимого мужа.
Я была напоминанием о браке по расчёту. О годах без любви. О жизни, которую она ненавидела.
А Игорь... Игорь был всем, что осталось от Виктора. Единственным доказательством, что настоящая любовь существовала.
Вот почему она смотрела на меня с холодом. Вот почему никогда не обнимала, не целовала, не говорила добрых слов.
Я была чужой. С самого рождения.
Нина нашла меня на балконе, обняла:
— Господи, Лара, что случилось?
Я протянула ей письма. Она читала, бледнела.
— Значит, Игорь...
— Не брат мне вовсе, — закончила я. — Сводный, если уж точно. И мать любила его, потому что он — всё, что осталось от того мужчины. А я... я была ей обузой. Напоминанием о жизни, которую она терпела.
— Бедная ты моя, — прошептала Нина. — Три года убила на неё, а она...
Не договорила. Но обе знали.
Вечером я позвонила Игорю. Руки тряслись, голос ледяной:
— Ты знал, что ты не сын нашего отца?
Долгая пауза.
— Знал, — тихо ответил Игорь. — Мама сказала мне, когда мне было восемнадцать. Попросила никому не говорить. Сказала, что отец... наш отец... он хороший человек был, не заслуживал, чтобы правда всплыла после смерти.
— И ты молчал. Смотрел, как я три года убиваюсь, как я жду от неё хоть слова благодарности. Ты взял квартиру, дачу, деньги — и тебе даже не стыдно?
Он вздохнул:
— Лариса, я не виноват, кого мама любила. Я не просил её оставлять мне всё. Она сама так решила. Извини.
Гудки.
Я стояла с трубкой в руке и понимала: он прав. Он не виноват.
Виновата мать, которая тридцать лет носила ложь и ненависть.
И виновата я — которая всю жизнь пыталась заслужить любовь человека, неспособного любить меня.
Я сидела на полу в пустой квартире, прислонившись спиной к стене. Вокруг — коробки с вещами, которые некуда деть. Смотрела на свои руки — в пигментных пятнах, с обломанными ногтями. Они на десять лет старше моих сорока семи.
Три года я мыла, кормила, переворачивала. Слушала молчаливые упрёки. Ждала хоть слова благодарности.
А получила нитку бус и правду, которая убивает: ты была нелюбима с самого рождения. Это не твоя вина. Просто ты родилась не от того человека.
Зазвонил телефон. Игорь.
— Лариса, мы оба взрослые люди. Я понимаю, что тебе тяжело. Переведу тебе триста тысяч — на жизнь, на съёмную квартиру. Это справедливо.
Я молчала, потом спокойно ответила:
— Знаешь, Игорь, справедливо было бы, если бы мама хоть раз сказала мне правду. Что я ей не дочь по духу. Что она терпит меня из приличий. Тогда бы я не потратила три года, надеясь услышать от неё "спасибо". Оставь свои деньги себе. Мне от вас ничего не нужно.
Повесила трубку. Впервые за годы почувствовала облегчение.
На следующий день пошла к юристу — женщине лет пятидесяти с усталыми глазами.
— Можно оспорить завещание? Я ухаживала три года, есть чеки на лекарства, свидетели.
Юрист слушала, качала головой:
— Технически можно попробовать. Но это годы судов, нервов, денег на адвокатов. Даже если выиграете — что вы получите? Квартиру, где прожили три года в аду? Деньги, которые не вернут вам здоровье? — Она посмотрела мне в глаза. — Или вы просто хотите наказать брата?
Я сидела молча. Поняла: она права.
Борьба не вернёт мне три года. Не заставит мать полюбить посмертно. Не залечит раны.
— Спасибо, — сказала я. — Я подумаю.
Но я уже знала ответ.
Ночью разбирала фотоальбомы. Нашла снимок: мне десять лет, я обнимаю маму, улыбаюсь в камеру. Мать стоит с каменным лицом, руки по швам. Не обнимает в ответ.
На другом фото — Игорю пять, мать целует его в макушку. Глаза сияют любовью.
Два разных человека. Одна мать — две жизни.
Я закрыла альбом, положила в коробку.
Хватит. Хватит искать любовь в прошлом. Хватит доказывать, что ты достойна. Если человек не хочет любить — его не заставишь. Даже самопожертвованием.
Последний день в квартире. Я собрала один чемодан — личные вещи, документы, фотографию с отцом. Единственная, где я счастлива — мне пять лет, мы с папой кормим уток в парке. Он улыбается. Любит меня.
Всё остальное оставила.
На столе — нитка жемчужных бус в бархатной коробочке. Я смотрела на них, усмехнулась. Написала записку:
"Игорь, забери и это. Мне не нужны подачки от мёртвой женщины, которая меня не любила. Живи с этим."
Положила записку рядом с бусами. Взяла чемодан, вышла за дверь. Не оглянулась.
На остановке ждала автобус. Холодный ноябрьский ветер трепал волосы. Соседка Нина прибежала запыхавшаяся:
— Лара, подожди! — Сунула мне конверт. — Тут немного денег, не отказывайся. И у меня комната освободилась — подруга съехала. Поживёшь, пока на ноги не встанешь. Работу найдёшь — ты медсестра, тебя везде возьмут.
Я обняла её — крепко, благодарно. Первый раз за годы почувствовала: есть люди, которым я не безразлична. Не потому что должна. Просто так.
Автобус подъехал. Я села у окна, смотрела на серые панельки, где прошла моя жизнь.
Теперь всё по-другому.
Я потеряла три года. Потеряла иллюзию материнской любви. Потеряла веру в справедливость.
Но я нашла правду. И правда освободила меня.
Невозможно заслужить любовь жертвами. Если человек не хочет любить — он не полюбит никогда. Сколько ни старайся, сколько ни жертвуй собой.
Настоящая жизнь начинается, когда перестаёшь доказывать свою ценность тем, кто её не видит.
Мне сорок семь. Я начинаю с нуля. Но я свободна.
Автобус тронулся. В окне мелькнул серый дом, где я три года была рабыней чужой боли.
— Теперь я буду жить для себя, — прошептала я.
И впервые за годы — поверила в это.
А вы сталкивались с тем, что одного ребёнка в семье любили больше другого? Смогли бы простить такое предательство от самого близкого человека?
Или как вам другой подход к наследству: