Дарья Десса. Авторские рассказы
Её подарок. Часть 1
Я никогда не умела говорить «нет». Особенно маме. Это не слабость и не безволие. Просто когда человек двадцать лет долбит в одну и ту же точку, бетон в конце концов дает трещину. Сначала ты отмахиваешься, споришь, доказываешь. Потом затыкаешь уши подушкой. Затем перестаешь слышать, но не перестаешь помнить. И однажды утром, глядя на себя в зеркало, ловишь странную мысль: «А ведь она права».
С пятнадцати лет мама закладывала в меня эту программу. Как сапер закладывает взрывчатку под мост. Терпеливо, методично, с железной уверенностью в своей правоте.
– Ты должна родить, – говорила она, помешивая суп. – Сестра твоя уже не может, ей поздно, карьера у неё, мужа нормального нет. Вся надежда на тебя.
Я тогда носила короткую стрижку, красила ногти черным лаком и мечтала уехать в Петербург. Хотела быть дизайнером, фотографом или просто никем, но обязательно в городе, где идут дожди и разводят мосты.
– Мам, мне пятнадцать, – закатывала я глаза. – Какие дети?
– Время летит быстро, – не сдавалась она. – Глянешь – уже тридцать, а за плечами ни кола, ни двора. Никого не родила. Кому ты тогда будешь нужна?
Мне было страшно жаль её в такие моменты. И страшно душно.
Она сама родила меня поздно, в тридцать восемь. Мужчине, от которого понесла, в известность не поставила. Сестру – ещё позже, в сорок три, уже от другого человека. Всю жизнь помню её уставшей: вечно она кому-то что-то доказывала, за кем-то бегала, кому-то что-то должна была. Бабушка, мамина мать, умерла рано, оставив дочь без женского тыла. И теперь, видимо, мама на старости лет решила создать себе опору во мне. Или, может быть, просто хотела, чтобы я не повторила её ошибок, успела вовремя, и у меня было всё иначе.
Но всё вышло, как вышло.
Я не уехала в Петербург. Вообще никуда не уехала: сначала училась, потом работала, дальше на работе была война за ставки, потом кризис, в конце концов просто привыкла. Друзья разъехались, подруги повыходили замуж, одна за другой объявляли о беременностях, и я ходила на дни рождения их детей с игрушками и дежурной улыбкой.
– Ну что? – спрашивала мама каждый раз, когда я возвращалась с такого праздника. – Гляди, у Ленки уже второй. А ты всё сидишь.
– Сижу, – соглашалась я.
Научилась не противиться. Спорить с ней было бесполезно, как пытаться остановить цунами. Проще переждать, перетерпеть, сделать вид, что киваешь, а потом просто жить дальше.
Где-то в тридцать я перестала ждать принца. Не то чтобы разочаровалась в мужчинах – нет, просто поняла: сказки пишут те, кому повезло, а статистика – штука упрямая. С отцом моего будущего ребёнка мы сошлись, как два пассажира в купе: обоим было удобно, оба никуда не спешили, понимая, что поезд рано или поздно придет на конечную станцию.
Его зовут Сергей. Он нормальный человек. Не красавец, не герой, не бизнесмен. Работает в сервисной службе, чинит стиральные машины. Руки у него золотые, а характер – как кисель. Он никогда не спорил, не требовал, не обещал. Мы встречались раз в неделю, иногда реже, созванивались по делу, вместе не жили. Может быть, если бы он настаивал, всё сложилось бы иначе. Но он инициативы не проявлял.
Я забеременела случайно. Или не случайно. Уже сама не разбираюсь. Мне было тридцать пять. Это такой рубеж, после которого уже не «ещё есть время», а «или сейчас, или никогда». Я сидела в ванной с тестом в руках, смотрела на две полоски и чувствовала, как внутри разливается странное, липкое спокойствие. Решение пришло само. Не взвешивала «за» и «против», не писала списков плюсов и минусов. Просто вдруг поняла: да, рожу и точка.
Маме сказала не сразу. Почему-то боялась. Всю жизнь она требовала от меня этого шага, а когда я наконец созрела, вдруг стало страшно: вдруг теперь она потребует чего-то ещё? Вдруг одной победы ей будет мало, и она захочет, чтобы её дочь сочеталась законным браком?
Я пришла к ней вечером, села на табуретку у холодильника (она вечно держит меня на кухне, будто в гостиной говорить о серьезном неприлично) и выпалила:
– Я беременна.
Мама замерла с половником в руке. Суп булькал на плите. Она долго молчала, что я успела испугаться.
– От кого? – спросила наконец.
– От Сергея.
– Он на тебе женится? Уже сделал предложение? Ты ему сказала вообще?!
– Мы эту тему не обсуждали.
– А что тут обсуждать?! – всплеснула она руками. – Ты в положении, у тебя живот скоро вырастет, как ты будешь одна? Ты думаешь, дети – это игрушки?
Я молчала. Знала, что́ сейчас начнется. И началось. Она говорила, что я всё делаю не так. Что надо было рожать раньше, пока молодой организм и есть хорошее здоровье. Что теперь у меня будут проблемы. Что отец ребёнка должен отвечать за последствия. Что стыдно в моём возрасте ходить «не пойми кем». Что я эгоистка, не подумала о будущем.
Я слушала и кивала. Внутри что-то горело, но не давала этому вырваться. Знала: как только начну оправдываться – проиграю. Лучше промолчать.
– Ладно, – сказала она наконец устало. – Рожай, раз так вышло. Помогу.
Я тогда не поняла, что это значит. Думала, просто посидит с ребёнком пару раз, пока в магазин схожу. Не знала, что «помогу» в её понимании означает «заберу себе».
Дочку я назвала Аней. Просто имя понравилось, никакого особого смысла. Мама скривилась:
– Какое-то простонародное, могла бы что-нибудь современное выбрать.
Но я уже устала советоваться. С этим справилась сама.
Беременность была тяжёлой. Токсикоз, давление, отеки. Врачи говорили: возраст, что вы хотите. Я лежала в больнице на сохранении, смотрела в белый потолок и считала дни. Сергей приезжал редко: то работа, то машина сломалась, то он просто не знал, о чём со мной говорить. Мы чужие люди, что уж. Нас связывал только этот ребёнок – ещё не родившийся, но уже изменивший всё.
Мама приезжала каждый день. Привозила суп в термосе, бульон, яблоки, перетёртые через сито. Сидела у койки, вязала крошечные носочки и всё время говорила.
– А вот у Ленки муж сразу в декрет ушёл, сидел с детьми. А твой где? Мы, между прочим, не лошади, чтобы всё на себе тащить.
– Мам, хватит.
– А чего «хватит»? Я правду говорю. Ты мать-одиночка получаешься. Он же с тобой не живёт. Алименты-то хоть платить будет?
– Не знаю.
– Не знаешь она! Рожать – знаешь, а про деньги – не знаешь!
Я закрывала глаза. Носочки в её руках росли, становились похожи на маленьких гусениц. Я думала: почему она не может просто порадоваться? Вот же внучка, вот же я наконец сделала то, что она просила двадцать лет. Почему вместо радости – одни претензии?
Потом я родила.
Это было странное чувство – держать в руках маленький тёплый комок, смотреть в синие глаза и понимать: вот оно. То, чего все ждали. Моя победа, поражение и… крест. Я ждала, что внутри включится какой-то тайный материнский инстинкт. Посмотрю на дочь и прозрею, вдруг пойму, зачем все эти жертвы, бессонные ночи, боль. Не включился. Не прозрела. Не поняла.
Я любила её. Конечно, да. Но это была не та всепоглощающая, сумасшедшая любовь, о которой пишут в книгах и которую видела у своих подруг. Это была скорее тихая, долгая ответственность. Отвечаю за неё – значит, сделаю всё, чтобы у неё было хорошо. Но внутри не пели птицы.
Я быстро поняла, что не справляюсь. Она плакала по ночам, у неё болел животик, у меня кончалось молоко, я не высыпалась, на работе накапливались долги, я срывалась, потом рыдала в ванной, потом брала себя в руки – и всё по новой.
Мама пришла сама.
– Давай её сюда, – сказала она, забирая у меня заходящегося криком ребёнка. – Иди спи. Завтра на работу.
Я уснула за пять секунд. А когда проснулась, Аня уже поела, была переодета и мирно сопела в кроватке.
– Приду завтра, – сказала мама. – И послезавтра. И вообще, пока ты на работу не выйдешь нормально. Всё, не спорь.
Я не спорила. Так это и началось. Первый год был самым трудным. Я металась между домом и работой, пыталась всё успеть, вечно опаздывала, чувствовала себя плохой матерью и ужасной дочерью одновременно. Мама фактически переселилась ко мне. Она приходила рано утром, готовила завтрак, гуляла с коляской, купала, кормила, укладывала. К моему возвращению дом сверкал чистотой, в холодильнике стояли кастрюли с едой, а Аня уже спала.
Я была ей благодарна. Очень. Но внутри поселилась сосущая пустота: это не моя жизнь. Сама только родила, а ребёнком занимается к-то другой, я – как донор или инкубатор, выполнивший свою функцию. Пробовала протестовать. Говорила:
– Мам, я сама.
Она отмахивалась:
– Ты устаёшь, у тебя работа, к тому же ты не умеешь – у неё газики, а ты не так держишь.
Я училась, читала статьи, спрашивала у подруг. Всё равно было недостаточно хорошо. Мама делала лучше. Знала, как надо и была главной. Аня же довольно быстро привыкла. Да и как могло быть иначе? С ней всё время была бабушка: пела ей колыбельные, читала сказки, разрешала чуть больше, чем мама. Я стала для дочери кем-то вроде старшей сестры: вечно занятой, усталой, приходящей под вечер.
– Она тебя мамой называет? – спросила я однажды.
– Называет, – не поднимая глаз, ответила мама. – А кем же ещё?
Я промолчала.
Через два года мама начала жаловаться. Сначала осторожно, намёками. Потом уже в открытую.
– Она совсем не занимается ребёнком, – говорила в трубку подруге, думая, что я не слышу. – Одна всё тащу, а она только на работе пропадает. Зачем вообще рожала?
Я стояла в коридоре, сжимая ключи так, что они врезались в ладонь. Хотелось ворваться, вырвать телефон, закричать: «Ты сама этого хотела!» Но не ворвалась, а тихо закрыла дверь и ушла гулять.
Потом были другие разговоры. С соседками, с тётями во дворе, с дальними родственниками. Мама никогда не говорила обо мне плохо прямо – нет, она слишком интеллигентна для этого. Она просто «делилась переживаниями».
– Ой, Леночка, ты не представляешь, как я устаю. Внучку поднимаю, а мамаша молодая всё в бизнесе своём. Да какой там бизнес, зарплата смешная. Вот что за поколение пошло, а? Родить – родили, а отвечать – не отвечают.
Соседки сочувственно качали головами. Я проходила мимо, делая вид, что не слышу. Или что это не обо мне.