Соседка сказала, что наша дача продана. Муж признался в долгах. Но правда оказалась страшнее любых долгов.
Я стояла посреди «Пятёрочки» с пакетом молока в руках и не понимала, что происходит. Тамара Фёдоровна, наша соседка по даче, говорила что-то про новых хозяев, которые красят забор, а я слышала только звон в ушах. Наша дача. Шесть соток в «Ромашке», где я двадцать лет копалась в грядках, где рос наш сын Кирилл, где мы с Виктором пили чай на веранде летними вечерами. Продана. Три недели назад.
А я ничего не знала.
Тем утром всё было как обычно. Я проснулась в половине седьмого, пока Виктор ещё храпел, повернувшись к стене. Сделала кофе на кухне нашей тесной двушки, посмотрела в окно на серый октябрьский двор. Скоро зима. Надо бы съездить на дачу, проверить, всё ли закрыто как следует.
Виктор вышел на кухню уже одетый — рабочие брюки, клетчатая рубашка, пахло одеколоном.
— Я сегодня на дачу съезжу, — сказал он, наливая себе кофе. — Крышу надо глянуть, может, доски подгнили где. Вечером вернусь.
— Хорошо, — кивнула я, доедая бутерброд. — Только аккуратно там, на чердаке темно.
Виктор промычал что-то в ответ, допил кофе залпом и ушёл. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как завёлся мотор его старенькой «девятки» во дворе. Обычное утро. Самое обычное за двадцать восемь лет нашего брака.
На работе я сверяла счета — я бухгалтер на полставки в районной поликлинике, работа спокойная, привычная. Мысли текли лениво: что приготовить на ужин, не забыть купить хлеба, позвонить Кириллу вечером — давно не созванивались. Сын живёт с женой и маленькой дочкой в другом конце города, видимся редко, он занят.
Я мечтала о весне. Как снова поеду на дачу, посажу новые сорта помидоров, может, наконец достроим баню, о которой Виктор говорил уже лет пять. Дача была моим местом покоя. Там я чувствовала себя нужной, полезной — земля отвечала на заботу урожаем, каждая грядка знала мои руки.
После работы я зашла в «Пятёрочку» за продуктами. Яркий неоновый свет резал глаза после пасмурной улицы, играла навязчивая музыка, пахло свежей выпечкой и чем-то химическим от стенда с порошками. Я взяла корзину, пошла по привычному маршруту — молоко, хлеб, может, колбасы взять к ужину.
У витрины с колбасой меня окликнули:
— Людочка! Людмила Сергеевна!
Я обернулась. Тамара Фёдоровна, соседка по даче, махала мне рукой. Полная, в ярком пуховике, всегда знала все новости в товариществе.
— Здравствуйте, Тамара Фёдоровна, — я улыбнулась, подошла.
— Как дела, как здоровье? — Тамара взяла меня под руку, как делала всегда. — Я вот спину сорвала на прошлой неделе, теперь хожу, горбатая совсем. Старость не радость!
Мы постояли, поговорили о здоровье, о погоде. Тамара пожаловалась на соседей, которые музыку громко включают. Потом вдруг спохватилась:
— А ваш-то домик быстро продали! Я думала, до весны простоит пустой, а нет — новые хозяева уже забор красят. Вчера видела.
Я не сразу поняла, о чём она. Переспросила:
— Какой домик?
— Ваш, на шестом участке, — Тамара удивлённо посмотрела на меня. — Как какой? Вы что, не знали?
Пол под ногами качнулся.
— Тамара Фёдоровна, о чём вы?
— О даче вашей! Три недели уже как продали, новые хозяева приезжали, забор перекрашивают, порядок наводят. Молодая женщина с детьми. Вы правда не в курсе?
В ушах зазвенело. Я стояла, держа корзину с молоком, и пыталась вдохнуть. Тамара что-то ещё говорила, но слова доходили как через вату. Дача. Продана. Три недели назад.
— Простите, мне пора, — пробормотала я и пошла к выходу.
— Люда, вы хлеб забыли! — крикнула мне вслед Тамара, но я уже не слышала.
На улице холодный воздух ударил в лицо. Я достала телефон, набрала Виктора. Длинные гудки. Потом женский голос автоответчика: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».
Я набрала ещё раз. И ещё. Недоступен.
Руки тряслись так, что телефон чуть не выскользнул. Может, Тамара ошиблась? Перепутала участки? Но она живёт через два домика от нас, не могла перепутать. И говорила уверенно — три недели, новые хозяева, забор красят.
Я пошла домой пешком, хотя обычно ехала на автобусе. Надо было успокоиться, подумать. Дача оформлена на меня. Я получила её в наследство от тётки десять лет назад, все документы на моё имя. Как Виктор мог продать без моего ведома?
Но в голове всплыло воспоминание. Год назад, может, чуть больше, Виктор принёс какие-то бумаги. Сказал, что это для переоформления дачи в собственность, мол, так надёжнее будет, на всякий случай. Я подписала, не читая. Мы были женаты двадцать восемь лет, я доверяла ему. Всегда доверяла.
Господи. Это была доверенность?
Дома я металась по квартире, звонила Виктору каждые пять минут. Телефон недоступен. Недоступен. Недоступен.
Позвонила Кириллу, сыну. Он ответил не сразу, голос сонный — наверное, дочку укладывал.
— Мам, что случилось?
— Кирюш, папа не говорил тебе что-нибудь про дачу? Про продажу?
— Про дачу? Нет. А что?
— Мне сказали, что он её продал. Ты правда ничего не знаешь?
Кирилл замолчал, потом вздохнул:
— Мам, не знаю ничего. Может, ошибка какая? Не паникуй раньше времени. Дождись папу, поговорите.
— Он трубку не берёт!
— Ну мам, может, батарейка села. Не накручивай себя.
В его голосе слышалось лёгкое раздражение — мать опять драматизирует. Я положила трубку и села на диван. Села и стала вспоминать последние недели.
Виктор действительно часто уезжал. Говорил — на дачу, по делам, к другу. Был задумчив. Несколько раз огрызался, когда я спрашивала, всё ли в порядке. Я не придавала значения — у всех бывают плохие дни.
Вечером, почти в десять, хлопнула входная дверь. Виктор. Я выскочила в прихожую.
— Ты продал дачу?
Он застыл, снимая куртку. Лицо окаменело. Секундная пауза, длинная, как вечность. Потом медленно повесил куртку на крючок.
— Мне Тамара сказала, — мой голос дрожал. — Три недели назад. Это правда?
Виктор прошёл на кухню, налил воды из-под крана, выпил залпом. Поставил стакан. Обернулся ко мне.
— Правда. Пойдём, поговорим.
Мы сидели на кухне друг напротив друга. Виктор смотрел в стол, я — на него. Мужа, с которым прожила двадцать восемь лет. Лицо обветренное, усталое, седина на висках. Чужое.
— У меня были долги, — начал он медленно. — Серьёзные долги. Я связался не с теми людьми, занял денег на ремонт машины, потом не смог вернуть вовремя. Проценты росли. Они начали угрожать.
Я слушала и не верила.
— Какие долги? Почему ты мне не сказал?
— Я мужик, — Виктор посмотрел на меня наконец. — Должен сам решать проблемы. Не хотел тебя расстраивать. Дача — это единственное, что у нас было ценного. Пришлось продать.
— Но дача на мне, — прошептала я. — Как ты смог?
— Доверенность, — он отвёл взгляд. — Год назад ты подписала. Помнишь?
Помню. Я помню, как подписывала, не читая. Потому что доверяла. Потому что мы семья.
Я вскочила, стул опрокинулся с грохотом.
— Ты обманул меня! Ты подсунул мне доверенность, я думала — это просто оформление!
— Я спас нашу семью! — Виктор тоже повысил голос. — Думаешь, мне легко было? Эти люди угрожали! Хочешь, чтобы мне ноги сломали?
Я смотрела на него — на красное лицо, на сжатые кулаки — и не узнавала. Это не мой муж. Это кто-то чужой.
— Покажи документы, — потребовала я. — Покажи, кому ты заплатил. Кому продал дачу.
— Какая разница? — Виктор махнул рукой. — Дело сделано.
— Покажи!
— Не покажу. Документы у меня, и хватит. Я сделал что надо было.
Он ушёл в комнату, хлопнув дверью. Я осталась стоять на кухне в тишине. Холодильник гудел. За окном лаяла собака. Мир не изменился. Но для меня всё рухнуло.
Следующий день я провела как в тумане. На работе не могла сосредоточиться, коллега Надя спросила, всё ли в порядке. Я кивнула, соврала, что голова болит. Виктор ушёл рано утром, вернулся поздно вечером, лёг спать, отвернувшись к стене.
Я лежала с открытыми глазами и думала. Что-то не сходилось. Если долги были такие страшные, почему Виктор сейчас не выглядит облегчённым? Почему злится, а не благодарит за понимание?
Ночью, когда муж захрапел, я тихо встала, пошла в прихожую. Достала его рабочую куртку, проверила карманы. Мелочь, какие-то чеки из магазина, носовой платок. В правом внутреннем кармане — мятая бумажка.
Я развернула её под светом телефона. Квитанция о банковском переводе. Сумма огромная — почти вся стоимость дачи. Дата — две недели назад.
Получатель: Анна Викторовна Крылова.
Я перечитала несколько раз. Фамилия та же. Отчество — Викторовна. Сердце билось так сильно, что стучало в висках.
Кто эта женщина?
Я сфотографировала квитанцию, положила обратно в карман, повесила куртку. Вернулась в постель и лежала до утра, глядя в потолок.
Виктор встал в семь, как обычно. Я дождалась, пока он умоется, выйдет на кухню. Положила квитанцию на стол перед ним.
— Кто такая Анна Викторовна Крылова?
Голос прозвучал спокойно, ледяно. Виктор побледнел, схватил квитанцию.
— Говори, — я смотрела ему в глаза. — Немедленно.
Он сел, опустил голову в руки. Молчал. Я ждала. Молчание тянулось минуту, две. Потом он заговорил, не поднимая головы:
— Это моя дочь. От первого брака. Ей тридцать три года.
Меня как обухом по голове.
— У тебя... есть дочь?
— Да.
— Взрослая дочь. И ты мне... двадцать восемь лет... не сказал?
Виктор поднял голову. Лицо серое, измождённое.
— Это было давно. Первый брак распался, когда ей было пять лет. Я не хотел ворошить прошлое. Боялся, что ты не поймёшь.
Я стояла, держась за спинку стула, чтобы не упасть.
— И дачу ты продал... ей?
— Она попросила помочь. У неё двое детей, снимает квартиру, надо было купить своё жильё. Я не мог отказать.
Всё встало на свои места. Никаких долгов. Никаких угроз. Он продал нашу дачу — моё место, мои воспоминания, мой труд — чтобы помочь дочери, о которой я не знала.
— Ты выбрал её, — прошептала я.
Виктор молчал.
Я собирала его вещи в сумку. Рубашки, носки, бритву — швыряла всё в пакет, руки тряслись. Виктор стоял в дверях комнаты.
— Люда, не делай глупостей. Давай поговорим спокойно.
— Уходи, — я даже не обернулась. — Немедленно. Я не хочу тебя видеть.
— Я люблю тебя, — он сделал шаг вперёд. — Я ошибся, но я люблю тебя, а не её. Анна — это прошлое.
Я развернулась. Засмеялась. Истерически, громко.
— Прошлое? Ты продал нашу дачу этому «прошлому»! Ты выбрал её, Виктор. Уходи, пока я милицию не вызвала.
Он ушёл. К другу, сказал. Я осталась одна в пустой квартире.
Сидела на кухне до утра, пила чай, плакала. Вспоминала. Свадьбу — Виктор в костюме, я в белом платье, мы танцуем. Рождение Кирилла — Виктор держит сына на руках, глаза светятся. Дачные вечера — сидим на веранде, он говорит «Люд, какой чай вкусный», а я улыбаюсь.
Всё это было с человеком, у которого где-то растёт дочь. Тридцать три года ей. Значит, когда мы с Виктором познакомились, ей было пять. Он бросил их. Первую семью. Потом встретил меня.
Я была второй. И даже не знала, что вторая.
Утром позвонила Кириллу. Рассказала всё — про дачу, про дочь Виктора, про ложь. Ждала, что сын меня поддержит.
— Мам, это, конечно, не очень, — Кирилл помолчал. — Но, знаешь, у всех свои скелеты в шкафу. Может, он правда боялся сказать. И дачу... он же не пропил деньги, не гулял. Помог своему ребёнку. Это даже благородно в каком-то смысле.
Я не верила своим ушам.
— Кирилл, он продал наш дом! Не сказав мне!
— Мам, не устраивай драму, — в голосе сына звучало раздражение. — Вы взрослые люди, разберётесь. Мне ещё дочку в садик вести, не могу сейчас разговаривать.
Он повесил трубку.
Я сидела с телефоном в руках и понимала: я одна. Муж предал. Сын не на моей стороне. Я совершенно, абсолютно одна.
Но я записалась к юристу. Если нельзя опереться на семью — значит, буду опираться на закон.
Юрист — женщина лет сорока, строгая, в очках — просмотрела доверенность и договор купли-продажи, которые я принесла. Качала головой.
— Доверенность действительная. Вы сами её подписали. Оспорить сделку будет очень сложно, почти невозможно.
Надежда таяла.
— Хотя... — юрист подняла глаза. — Дача продана по явно заниженной цене. Видите? Рыночная стоимость минимум в два раза выше. И покупатель — ваша фамилия. Анна Викторовна Крылова, дочь продавца по доверенности. Это дарение, замаскированное под куплю-продажу. Можно попробовать доказать злоупотребление доверием, но нужны доказательства, что вы не понимали, что подписываете.
— То есть он продал дачу прямо ей? — я вцепилась в край стола. — За копейки?
— Да. Формально купля-продажа, по факту — почти подарок.
Вечером я сидела дома с телефоном в руках. В договоре был указан номер этой Анны. Я должна была услышать её голос. Понять, кто она, знала ли она, что отец женат.
Набрала номер. Длинные гудки. Потом женский голос, усталый:
— Алло?
— Здравствуйте. Это Анна Викторовна Крылова?
— Да, это я. Вы кто?
Я сглотнула.
— Я жена вашего отца. Людмила.
Молчание в трубке. Долгое, тяжёлое. Потом:
— Простите... вы сказали — жена?
— Да.
— Но папа говорил, что вы... — голос Анны дрожал. — Что вы с ним давно не живёте вместе. Что разошлись, просто официально не разводились.
Я закрыла глаза.
— Мы живём вместе двадцать восемь лет. Я узнала о вашем существовании неделю назад.
— Господи, — выдохнула Анна.
На следующий день она приехала. Сама предложила встретиться. Мы сидели в кафе возле вокзала, две женщины, которых один мужчина использовал по-своему.
Анна оказалась невысокой, худой, с усталым лицом. Руки нервно теребили салфетку.
— Папа появился в моей жизни три года назад, — рассказывала она тихо. — До этого не общались почти двадцать лет. Он сказал, что сожалеет, что бросил меня в детстве. Хочет помочь. Переводил деньги, звонил, интересовался внуками. Я поверила.
— А про меня он что говорил? — спросила я.
— Что вы... что вы на бумаге жена, но давно живёте раздельно. Что это формальность. Когда предложил помочь с квартирой, я даже хотела вам позвонить, поблагодарить. Но папа сказал — не надо, вы не любите, когда вас благодарят.
Я слушала и понимала: Виктор создал две параллельные реальности. Здесь — примерный муж, там — раскаявшийся отец. И обе мы оказались пешками в его игре.
— Вы знали, что дача оформлена на меня? — спросила я.
— Знала. Папа сказал, что это формальность, что вы согласны переоформить. Я даже не думала проверять. Он же отец.
Мы посидели ещё немного, молча. Потом Анна заплакала.
— Мне так стыдно, — прошептала она. — Я не хотела никого обманывать. Не хотела ничего отнимать.
— Я знаю, — я протянула ей салфетку. — Мы обе жертвы.
Дома я приняла решение. Дача — это прошлое. Прошлое, которое оказалось ложью. Я не буду бороться за неё через суды. Не буду тратить силы на то, что уже потеряно.
Написала Виктору смс: «Я подаю на развод. Не звони мне». Заблокировала его номер.
Позвонила юристу, записалась на подачу заявления.
В квартире было тихо, пусто. Но впервые за эти дни я почувствовала не боль, а облегчение. Как будто сняли тяжёлый груг с плеч.
Через неделю, в субботу, я взяла такси и поехала в «Ромашку». Надо было попрощаться. С дачей. С той частью жизни, которая больше не вернётся.
Подъехала к нашему участку — забор действительно свежевыкрашенный, ярко-синий. В огороде кто-то убирал ботву. Я стояла у калитки, не решаясь войти.
Из дома вышла Анна. С ней двое детей — девочка лет семи и мальчик лет пяти. Увидела меня, застыла.
Мы смотрели друг на друга через забор.
— Людмила Сергеевна... — Анна сделала неуверенный шаг. — Я не знала. Честное слово. Если бы знала...
Я подняла руку.
— Я не за этим. Просто хотела попрощаться. Здесь я провела много лет.
Анна кивнула, в глазах блестели слёзы.
— Хотите зайти? Посмотреть?
Я покачала головой. Посмотрела на яблоню — ту самую, что мы с Виктором посадили, когда родился Кирилл. На веранду, где мы пили чай. На грядки, в которые я вложила столько труда.
Дети Анны играли в песочнице. Той самой, которую Виктор сделал для Кирилла тридцать лет назад. Круг замкнулся.
— Счастья вам, — тихо сказала я. — И детям вашим.
Развернулась и пошла к выезду из посёлка.
Позади осталась дача. Впереди — неизвестность. Мне пятьдесят два, я одна, страшно начинать заново. Но я иду. Иду и не оборачиваюсь.
Потому что поняла одну простую вещь: доверие без внимания к деталям — не добродетель, а слепота. Иногда самые страшные предательства совершают те, кто прикрывается заботой о нас. И молчание не спасает — оно разрушает обоих.
Я прожила двадцать восемь лет с человеком, которого не знала. Теперь у меня есть шанс прожить остаток жизни с человеком, которого я знаю очень хорошо. С собой.
А вы проверяете документы, которые подписываете? Смогли бы простить человеку 28 лет лжи?