Игорь сказал: "Мам, всего на неделю". Но подписал договор дарения на жену. Меня выгнали из дома.
Я стояла на лестничной площадке с единственной сумкой в руках и смотрела на закрытую дверь своей квартиры. Той самой квартиры, где прожила тридцать лет. Где родился и вырос мой Игорёк. Где умер мой муж. Где я натирала паркет до блеска каждую субботу, варила борщи, гладила школьные рубашки, сидела ночами у постели больного ребёнка.
За дверью остались они. Мой сын и его жена Кристина.
А я — чужая.
Всё началось с телефонного звонка три месяца назад.
Я сидела на кухне с чашкой чая, перебирала старые фотографии. Игорь в год — пухлый, смешной, с кашей на щеках. Игорь-первоклассник с букетом гладиолусов. Игорь-выпускник, серьёзный, в костюме, который мы с мужем едва наскребли денег купить. Я гладила снимки пальцем, улыбалась. Муж умер десять лет назад, Игорь уехал работать программистом в другой конец города, и эти фотографии были всё, что согревало мои вечера.
Телефон зазвонил резко, я вздрогнула.
— Мам, привет! — голос Игоря звучал напряжённо. — Слушай, у меня к тебе просьба.
Я выпрямилась, сердце забилось сильнее. Игорь редко звонил просто так.
— Конечно, Игорёк, что случилось?
— Мы с Кристиной поженились, — он выдохнул быстро, словно рапорт отчитывал. — Месяц назад. В загсе. Просто расписались.
Я молчала. Узнала о свадьбе сына постфактум. Даже не позвали.
— Ну... поздравляю, — я насильно выдавила улыбку в голос. — Очень рада за вас.
— Мам, тут такое дело. Нам негде жить временно. Снять квартиру не можем пока — дорого, съезжается только первая зарплата Кристины. Ты не могла бы нас приютить? Ну, на недельку максимум. Буквально переночевать, пока не найдём что-то.
Неделька. Мой сын просит помощи. Как я могу отказать?
— Конечно, Игорёк! Приезжайте, конечно! У меня же две комнаты, места хватит.
Я слышала, как Игорь выдохнул с облегчением.
— Спасибо, мам. Мы завтра вечером подъедем. Ты лучшая.
Трубку положил быстро.
Я сидела на кухне, обхватив остывшую чашку ладонями. Игорь женился. Не сказал, не позвал. Но сейчас просит о помощи — значит, я ещё нужна. Значит, не всё потеряно. Может, я смогу наладить отношения со снохой, стану ей как мать, будем семьёй.
Я встала и начала убираться.
Всю следующий день я мыла, чистила, драила. Постелила в комнате Игоря свежее бельё с голубыми цветочками — то самое, что покупала ещё когда он в университет поступал. Вытерла пыль, пропылесосила. Достала из серванта хрустальные рюмки — свадебный подарок, которым мы с мужем пользовались только по праздникам. Поставила на стол вазочку с конфетами. Сварила борщ — Игорь всегда любил мой борщ. Испекла пирог с капустой.
Переоделась в лучшую кофту — бордовую, которую носила только в поликлинику на приём. Причесалась, даже немного подкрасила губы. Волновалась, как перед экзаменом. Всё-таки знакомство с невесткой — дело важное.
Я стояла у окна и смотрела вниз, на двор. Наконец увидела такси. Игорь вышел первым — высокий, широкоплечий, в тёмной куртке. Мой мальчик. Потом из машины на высоких шпильках выбралась она.
Кристина.
Высокая, стройная, светлые длинные волосы до пояса. Яркий макияж, модное пальто. Красивая. Очень красивая. Я сглотнула, пригладила свою стрижку. Рядом с такой невесткой я выгляжу старой и серой.
Они поднимались по лестнице — я слышала стук каблуков. Я открыла дверь, улыбнулась широко:
— Заходите, заходите!
Кристина вошла первой. Окинула прихожую взглядом — быстрым, оценивающим. Лицо оставалось холодным. Протянула мне руку — ладонь была ледяной, пожатие слабое, как будто брезговала касаться.
— Здравствуйте.
— Очень рада познакомиться! — я заговорила быстро, нервно. — Игорь так неожиданно сообщил, я даже не успела... Ну, поздравляю вас! Проходите, я борщ сварила, пирог испекла...
Кристина сморщила нос.
— Извините, но я не ем мучное. Углеводы.
Игорь обнял меня быстро, неловко — словно галочку поставил.
— Привет, мам.
Я повела их в комнату. Кристина прошла внутрь, огляделась. Лицо её вытянулось.
— Это... где мы будем спать?
— Ну да, — я растерялась. — Тут диван раскладывается, удобный. Игорь на нём всегда спал...
— Игорь спал в детстве, — Кристина повернулась ко мне. Голос ровный, но холодный. — Мы взрослые люди. Нам нужна нормальная кровать.
— Я постараюсь... что-нибудь придумать, — я пятилась к двери.
— Давайте попробуем, — Игорь положил руку на плечо жене. — Мам, можно мы разберём вещи?
Я вышла, закрыла дверь. Стояла в коридоре, вытирала вспотевшие ладони о кофту. Что-то пошло не так. Что-то было не то с первой секунды.
За ужином я пыталась разговорить Кристину. Спрашивала про работу, про родителей, где они познакомились с Игорем. Кристина отвечала односложно, не поднимая глаз от телефона. Игорь молчал, хлебал борщ. Я нахваливала пирог, предлагала попробовать. Кристина даже не посмотрела в его сторону.
— У вас тут сильно пахнет едой, — она сказала вдруг. — Открыть окно?
— Да, конечно, — я вскочила, распахнула форточку. Холодный воздух ударил в лицо.
Я убирала со стола, мыла посуду. Слышала из комнаты голос Кристины — негромкий, но раздражённый:
— Боже, какая старая мебель. И эти обои... Как тут вообще жить? Ты серьёзно думал, что я тут неделю выдержу?
Игорь что-то бормотал в ответ, неразборчиво.
Я сжала губку в руке так, что побелели костяшки пальцев. Стояла над раковиной, смотрела в окно во двор. Неделя. Потерплю неделю.
Утром я встала рано, как всегда. Пошла на кухню варить кофе. Кристина уже сидела там — в шёлковом коротком халате, волосы распущены, лицо без макияжа. Красивая, но жёсткая какая-то.
Она посмотрела на меня, потом на подоконник.
— Вы могли бы убрать эту герань? У меня аллергия.
Я застыла с туркой в руках.
— Но я... это же мои цветы. Я их пятнадцать лет выращиваю...
— Мне всё равно, — Кристина пожала плечами. — У меня аллергия. Уберите, пожалуйста.
Она встала и вышла из кухни. Каблуки стучали по паркету.
Я подошла к подоконнику. Погладила листья герани — мягкие, пушистые, пахнущие чем-то горьким и родным. Первые цветы мне муж подарил, когда Игорь родился. Сказал: "Пусть в доме жизнь цветёт".
Слёзы капали на землю в горшках.
Вечером я зашла к Игорю. Он сидел за ноутбуком, стучал по клавишам.
— Игорёк, нам надо поговорить...
— Мам, не сейчас, я работаю.
— Но тут неловко получается. Кристина недовольна...
Игорь оторвался от экрана, посмотрел на меня устало.
— Мам, не начинай, пожалуйста. Кристе тут правда некомфортно. Понимаю. Но это же всего неделя. Потерпи немного.
— Но она хочет, чтобы я убрала герань...
— И убери, — Игорь пожал плечами. — Какая разница? Цветы же.
— Это не просто цветы, это...
— Мам, не устраивай сцен, — Игорь повернулся обратно к ноутбуку. — Мы скоро съедем. Дай нам спокойно пожить.
Я вышла. Закрыла дверь. Стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Вытирала слёзы тыльной стороной ладони.
Неделя, говорил Игорь. Всего неделя.
Неделя прошла. Они не съехали.
Прошла вторая неделя. Игорь на мои вопросы отвечал коротко:
— Мам, квартиры дорогие. Мы ищем. Скоро найдём.
Кристина вела себя так, словно это её дом.
По утрам она первой шла в ванную, занимала её на час. Я стояла под дверью, переминаясь с ноги на ногу — мне на работу, опаздываю. Стучала робко:
— Кристина, извините, мне нужно...
— Подождите, — раздавался голос из-за двери.
Я опаздывала. Прибегала на работу запыхавшаяся, медсестра Лена смотрела укоризненно.
Кристина готовила себе на кухне — оставляла грязную посуду в раковине. Я мыла. Она открывала холодильник, доставала мои продукты, не спрашивая. Я молчала.
Вечерами они сидели в комнате, смотрели фильмы. Громко. Я включала телевизор в гостиной — Кристина выходила, говорила холодно:
— Галина Сергеевна, вы не могли бы потише? Мне мешает.
Я выключала звук. Сидела перед экраном в тишине, читала субтитры.
Через две недели я пришла домой с работы — в гостиной всё было переставлено.
Моё любимое кресло — то, в котором муж читал газету по вечерам, в котором я качала маленького Игоря — стояло на лестничной площадке. Торшер с жёлтым абажуром исчез. Вместо него — какой-то хромированный светильник. Диван сдвинут, стоит под другим углом. Новый журнальный столик — стеклянный, холодный.
Кристина вышла из комнаты, увидела моё лицо.
— Обновила интерьер, — она улыбнулась. — Согласитесь, так гораздо лучше. Современнее.
— Но это... моё кресло, — я показала на площадку.
— Оно старое и страшное, — Кристина пожала плечами. — Выбросьте.
Я вышла на площадку. Села в кресло прямо там, на холодном бетоне. Гладила потёртые подлокотники. Обхватила руками.
— Галя, ты что творишь? — соседка Людмила вышла из своей квартиры. Пожилая женщина, бывшая учительница, вдова. Мы дружили много лет.
— Людмила Ивановна, — я подняла на неё глаза. — Не знаю, что делать...
Людмила села рядом, обняла за плечи.
— Что происходит?
Я рассказала. Про Кристину, про то, как она берёт дом под контроль. Людмила слушала, лицо каменело.
— Галя, ты что, позволяешь?! Это же твой дом! Выгони их к чёртовой матери!
— Не могу, — я покачала головой. — Это же Игорь. Мой сын. Он просил помочь.
— Он тебя использует!
— Недолго же им тут, — я встала, подняла кресло. — Они скоро съедут.
Людмила смотрела на меня, качая головой.
Через несколько дней я выносила мусор. Открыла пакет — что-то блеснуло. Я нагнулась, начала разгребать. Фотографии. Порванные.
Я с мужем на свадьбе. Муж держит новорождённого Игоря. Игорь в детском саду. Все скомканные, изорванные.
Я опустилась на пол прямо у мусорного ведра. Прижала фотографии к груди. Плакала, раскачиваясь.
Дверь квартиры открылась — Игорь.
— Мам, ты чего в мусор лезешь?
Я подняла на него заплаканное лицо.
— Это твой отец. Твой. Как она могла их выбросить?
Игорь поджал губы.
— Кристина просто освобождала место. Не драматизируй.
— Не драматизируй?! — я поднялась с колен. — Это наша семья! Наша память!
— Мам, успокойся. Это просто фотографии.
— Просто? — я смотрела на него, не узнавая. — Это твой отец, который тебя растил, на руках носил...
Игорь развернулся и ушёл в квартиру. Дверь захлопнулась.
Я собрала фотографии, пошла к себе в комнату. Склеивала их скотчем, руки дрожали. Складывала в коробку, прятала под кровать.
Ночью я не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок. Слышала через тонкую стену голоса.
— Твоя мать смотрит на меня, как на врага, — Кристина говорила громко, не скрываясь. — Когда она уже съедет?
— Кристи, это её квартира, — Игорь бормотал что-то неразборчивое.
— Это наша квартира теперь, — голос Кристины стал тверже. — Пора ей это понять. Мы молодая семья, нам нужно пространство. А она тут... ходит, вздыхает, плачет над фотографиями. Бесит!
— Она переживает...
— Мне плевать! — Кристина повысила голос. — Я не буду жить с твоей матерью под одной крышей. Решай вопрос, Игорь.
Я сидела на кровати, обхватив колени. Тело тряслось.
Утром я поймала Игоря в коридоре.
— Игорёк, нам надо поговорить. Серьёзно.
— Мам, я опаздываю...
— Игорь! — я схватила его за рукав. — Это мой дом. Ты понимаешь? МОЙ. Твой отец для меня эту квартиру... Я тут тридцать лет живу!
Игорь дёрнул рукой, освобождаясь.
— Я не просил тебя меня рожать!
Тишина.
Я отпустила его рукав. Смотрела, как он хватает куртку, выходит, хлопает дверью.
Стояла в коридоре. Медленно оседала по стене, пока не оказалась на полу. Сидела, обхватив голову руками.
"Не просил меня рожать".
Через месяц после их приезда случилось то, что я даже в страшном сне не могла представить.
Утро. Я вышла на кухню. Они сидели вдвоём — Кристина и Игорь. Пили кофе. Кристина улыбалась — впервые за месяц я видела её улыбку.
— Галина Сергеевна, присаживайтесь. Нам нужно кое-что обсудить.
Я села. Руки положила на колени.
Кристина достала из сумочки бумаги. Положила передо мной на стол.
— Мы тут посоветовались с Игорем. Понимаете, нам действительно тут тесно втроём. Вам было бы комфортнее пожить где-нибудь отдельно. Может, у подруг есть кто? Или снимите комнату.
Я смотрела на неё, не понимая.
— Что?
— Вам пора съезжать, — Кристина говорила медленно, чётко. — Это наша квартира теперь.
— Какая ваша? — я перевела взгляд на Игоря. Он сидел, глядя в чашку. — Игорь?
— Посмотрите документы, — Кристина подвинула бумаги.
Я взяла. Читала, буквы прыгали перед глазами. Договор дарения. Квартира по адресу... Даритель: Комаров Игорь Сергеевич. Одаряемый: Белова (Комарова) Кристина Алексеевна. Подпись. Печать. Дата — две недели назад.
— Игорь, — я подняла голову. — Что это?
Он не смотрел на меня.
— Я хотел сделать подарок Кристе. Мы же семья.
— Это моя квартира! — я встала, бумаги упали на пол. — МОЯ! Твой отец...
— Юридически после смерти отца квартира перешла мне, — Игорь говорил монотонно, как заученное. — Я имею право распоряжаться ею.
— Ты продал меня, — я смотрела на него, и мир качнулся. — Ты продал собственную мать за эту... эту...
— Не надо оскорблений, — Кристина встала. — Всё законно. Можете проверить у юристов. Вам нужно освободить квартиру. Можете съехать по-хорошему. Или мы оформим выписку через суд. Выбор за вами.
Я стояла, держась за спинку стула. Комната плыла.
— Игорь, — я прошептала. — Посмотри на меня. Ну посмотри!
Он поднял глаза. Чужие глаза. Пустые.
— Прости, мам.
Я выбежала из кухни. На площадку. Звонила в дверь Людмилы, колотила кулаками.
Людмила открыла, увидела меня — и сразу обняла.
— Что случилось?
Я рассказывала, задыхаясь, сбиваясь. Людмила слушала, лицо каменело.
— Галя, это незаконно! Квартира твоя, муж тебе оставил! Иди к юристу, оспаривай!
— Я не могу на сына в суд, — я качала головой. — Это мой ребёнок...
— Он тебя предал! — Людмила схватила меня за плечи. — Очнись! Он выгоняет тебя на улицу!
— Он мой сын, — я повторяла, как мантру. — Мой сын.
Я вернулась в квартиру. Весь день пыталась дозвониться до Игоря. Он сбрасывал. Писала сообщения: "Игорёк, ну поговори со мной. Я же мама твоя. Давай обсудим".
Через час он ответил: "Мам, не усложняй. Ты найдёшь, где жить".
Я смотрела на экран. Буквы расплывались.
Написала: "Я тридцать лет на тебя жизнь положила".
Ответ пришёл мгновенно: "Я не просил".
Я уронила телефон.
Вечером собирала вещи. Руки не слушались. Складывала в сумку одежду — немного, самое необходимое. Коробку с фотографиями. Документы. Медицинскую книжку. Шкатулку с обручальным кольцом.
Кристина стояла в дверях моей комнаты. Наблюдала. Улыбалась.
— Вы недолго тут прожили в итоге. Я думала, придётся через суд выселять. Хорошо, что вы адекватный человек.
Я не ответила. Застегнула сумку. Оглянулась на комнату. Моя кровать. Обои, которые муж клеил. Пятно на потолке, которое мы обещали закрасить, но так и не закрасили.
Вся моя жизнь в этих стенах.
Я вышла в прихожую. Сумка тянула плечо. Игорь сидел на кухне, спиной ко мне.
— Игорь, — я позвала. — Посмотри на меня.
Он не повернулся.
— Ты счастлив? — я спросила тихо.
Тишина.
Я надела куртку. Подняла сумку. Открыла дверь.
Обернулась. Игорь так и сидел, спиной. Плечи напряжены.
— Прощай, сынок, — я сказала. — Прости, что мешала.
Закрыла дверь. Пошла вниз по лестнице. На третьем этаже споткнулась, чуть не упала. Слёзы заливали лицо, не видела ступеней.
Вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Я стояла с сумкой, не зная, куда идти.
Чужая. Я стала чужой.
Комната в общежитии на окраине стоила восемь тысяч в месяц. Двенадцать квадратных метров на пятом этаже без лифта. Облупившаяся краска на стенах. Одно окно — вид на промзону, на трубы завода. Узкая железная кровать. Старый платяной шкаф с перекошенной дверцей. Тумбочка с электроплиткой.
Холодно. Сквозняк из щелей. Стены тонкие — слышно соседей. Справа кто-то смотрел телевизор до полуночи. Слева — ругались супруги. Пахло чужой едой, сыростью, старостью.
Я легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Там была трещина — длинная, как молния.
Три дня я не вставала. Лежала. Не ела. Не пила. Просто лежала.
На четвёртый день кончились деньги. Надо было платить за комнату, за еду.
Я пошла искать работу.
Устроилась уборщицей в офисное здание. Смена с шести утра до двух дня. Четыре часа — мыть полы, вытирать столы, чистить туалеты. Семь тысяч в неделю.
Вставала в пять. Шла пешком — экономила на транспорте. Мыла полы, ползая на коленях. Спина болела, ноги отекали. В обед сидела в подсобке, ела хлеб с маргарином. Смотрела в телефон.
Открывала переписку с Игорем. Три месяца моих сообщений без ответа.
"Игорёк, как ты?"
"Сынок, я очень скучаю".
"Игорь, давай встретимся?"
Ни одного ответа.
Я заходила в его профиль в соцсетях. Смотрела фотографии. Игорь с Кристиной на фоне моего дивана — теперь они купили новый. Игорь на кухне — новая мебель, новые обои. Подпись под фото: "Ремонт закончен. Наконец-то наш дом".
Наш дом.
Я выключала телефон. Давилась хлебом.
Вечерами я лежала на кровати в общежитии. Смотрела в трещину на потолке. За окном гудели трубы завода. Тёмное небо, ни одной звезды.
Я думала: как так вышло?
Тридцать лет я растила Игоря одна. После смерти мужа работала на двух работах — днём медсестрой, вечером в аптеке. Отказывала себе во всём. Носила одну куртку десять лет. Не ходила в парикмахерскую — стригла сама. Не покупала новую обувь — заклеивала старую.
Игорю — всё. Репетиторы, секции, университет. Новый компьютер, когда понадобился. Одежда, еда, книги.
Я жила для него. Я дышала для него.
А теперь он даже не отвечает на сообщения.
Я перелистывала фотографии на телефоне. Игорь-младенец в моих руках. Я смотрю на него, улыбаюсь — молодая, счастливая. Игорь-школьник, я держу его за руку на первом сентября. Игорь на выпускном, обнимает меня, целует в щёку.
Где этот мальчик? Где мой сын?
Прошло три месяца.
Я поседела. Похудела на десять килограммов. Лицо осунулось, под глазами мешки. Руки в трещинах от моющих средств.
Я смирилась.
Приняла. Что я никому не нужна. Что сын меня предал. Что я проживу остаток жизни в этой комнате, буду работать уборщицей, умру одна.
И вот однажды вечером раздался стук в дверь.
Я открыла. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти в тёмном пальто. Лицо серьёзное, знакомое смутно.
— Галина Сергеевна? Я Виктор Петрович. Помните? Я работал с вашим мужем. Юристом в той же фирме.
Я вспомнила. Виктор несколько раз приходил к нам в гости, когда муж был жив. Потом на поминках был.
— Здравствуйте, — я отступила. — Проходите.
Виктор вошёл. Огляделся. Лицо его дрогнуло. Он сжал губы.
— Галина Сергеевна, я узнал, что с вами произошло. Мне нужно вам кое-что сказать. Это важно.
Он сел на единственный стул. Достал из портфеля папку. Раскрыл.
— Ваш муж оформлял квартиру в девяносто пятом году. Я помогал ему с документами. Он очень чётко прописал всё в завещании. Квартира — ваша единоличная собственность. Игорь получил право пользования после смерти отца, но не право собственности.
Я смотрела на бумаги. Не понимала.
— То есть?
— То есть Игорь не имел права дарить эту квартиру, — Виктор говорил медленно, глядя мне в глаза. — Сделка ничтожна. Вы можете оспорить её через суд. Квартиру вам вернут.
Я молчала.
— Галина Сергеевна, вы слышите меня?
— Слышу, — я прошептала.
— Я могу помочь с документами. Это займёт месяц, максимум два. Но квартира вернётся к вам. Законно.
Я закрыла глаза.
— А Игорь? Что будет с ним?
— Ничего страшного, — Виктор пожал плечами. — Сделку признают недействительной. Всё вернётся, как было. Он не пойдёт под суд, это не уголовное. Просто квартира вернётся к вам.
Я покачала головой.
— Нет.
— Что "нет"?
— Я не хочу.
Виктор уставился на меня.
— Галина Сергеевна, вы понимаете, что говорите? Вы живёте в... — он оглянулся, — в этой конуре! У вас украли дом!
— Он же меня возненавидит окончательно, — я подняла на него глаза. — Если я подам в суд. Он же мой сын.
— Он вас предал! — Виктор повысил голос. — Выгнал из дома!
— Он мой сын, — я повторила тихо. — Единственный. Больше у меня никого нет.
Виктор смотрел на меня долго. Потом вздохнул, собрал бумаги.
— Оставлю здесь документы. Вдруг передумаете. Подумайте, Галина Сергеевна. Вы имеете право на справедливость.
Он положил папку на тумбочку. Встал. Постоял у двери.
— Знаете, я видел много случаев. Но чтобы человек отказывался от собственного дома ради того, кто его предал... Впервые.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Я сидела одна в комнате. Смотрела на папку с документами. Тянулась. Брала. Открывала.
Читала. Завещание. Чёткие формулировки. "Единственным собственником является Комарова Галина Сергеевна". Подпись мужа. Печать нотариуса.
Могу вернуть всё. Могу восстановить справедливость. Могу вернуться в свой дом.
Но Игорь меня возненавидит.
Он и так не отвечает на сообщения. А если я подам в суд?..
Я закрыла папку. Убрала в тумбочку. Глубоко, под бельё.
Легла на кровать. Взяла телефон. Написала Игорю последнее сообщение:
"Сынок, я хочу, чтобы ты знал — я не держу зла. Ты мой ребёнок, и я желаю тебе только счастья. Будь счастлив со своей женой. Береги себя. Извини, если я была плохой матерью. Мама всегда будет любить тебя".
Нажала "отправить".
Положила телефон. Ждала. Смотрела на экран. Час. Два. Три.
Игорь не ответил.
Я закрыла глаза. Слёзы текли по вискам, мочили подушку.
Шептала в темноту:
— Я сама это выбрала. Сама.
За окном гудели трубы завода. Где-то в соседней комнате плакал ребёнок. Тонкие стены пропускали каждый звук.
Чужое место. Чужая жизнь.
Мой выбор.
Я всю жизнь жертвовала собой ради Игоря. Думала, что любовь — это отдавать всё, не требуя ничего взамен. Думала, что материнская любовь не знает границ.
Но я ошибалась.
Жертвуя собой, я не научила сына уважению. Молча проглатывая обиды, я не научила его состраданию. Отказываясь от себя, я показала, что меня можно отодвинуть, затоптать, выбросить.
Я сама себя предала. Раньше, чем это сделал он.
И теперь, когда у меня есть шанс вернуть справедливость, я снова выбираю его. Его комфорт. Его спокойствие.
А себя — выбрасываю.
Папка с документами лежала в тумбочке. Тридцать сантиметров от моей руки. Один звонок юристу — и я вернусь домой.
Но я не позвоню.
Потому что я боюсь потерять призрак любви сына. Даже если этой любви уже нет. Даже если её, может быть, никогда и не было.
Я засыпала в холодной комнате, на чужой кровати, в чужой жизни.
А в моей квартире, в моём доме, где я прожила тридцать лет, спали мой сын и его жена.
На моей кровати. Под моей крышей.
И им было всё равно.
Жертвуя собой ради любви детей, мы иногда теряем не только себя, но и саму эту любовь. Молчание и терпение не спасают отношения — они медленно убивают в нас человека, который способен за себя постоять.
А вы смогли бы подать в суд на собственного ребёнка, даже если он предал вас? Или, как Галина, отказались бы от справедливости ради призрачной надежды на любовь?