Я опаздывал. Будильник не прозвонил, кофе убежал на плиту, а перчатки остались на подоконнике – и я вспомнил о них только на выходе из подъезда, когда мартовский ветер обжёг пальцы. Возвращаться не стал. До галереи ехать сорок минут, а в десять – встреча с закупщиком из Нижнего, и если я опоздаю ещё раз, он найдёт другую площадку.
У метро «Чистые пруды» было людно. Я нырнул в переход, поднялся на Покровку и уже почти дошёл до галереи, когда заметил её.
Она стояла у выхода из метро – невысокая женщина за семьдесят, в тёмно-зелёном пуховике и вязаной шапке. Перед ней на раскладном табурете лежали шерстяные носки – серые, коричневые, с полосками. Рядом стоял синий клетчатый баул с потёртыми ручками. Обычная картина для любой станции метро, и я бы прошёл мимо, если бы не холод.
Пальцы уже онемели. Я остановился.
– Носки почём?
Она подняла голову. Спина чуть скруглена вперёд, левое плечо заметно ниже правого – на два-три сантиметра, будто всю жизнь носила тяжёлую сумку на одной стороне. Пальцы изогнуты в суставах, кожа на костяшках сухая, в мелких трещинах.
– Триста, – сказала она. – Ручная работа. Чистая шерсть.
Я вытащил пятисотрублёвку. Она кивнула, взяла купюру и полезла в баул за сдачей. И тут баул раскрылся шире, чем нужно.
Я увидел цвет. Много цвета. Что-то яркое, сложное, совсем не похожее на носки. Зелёное переходило в золотистое, потом в белое – и всё это было не нарисовано, а связано. Я успел заметить фрагмент – берёзовые стволы, поле, тонкую линию горизонта. Из пряжи. Из обычной шерстяной пряжи.
Она перехватила мой взгляд и быстро задвинула баул. Достала две сотенных, протянула мне.
– Ваша сдача.
Я взял деньги и носки. Но смотрел не на них. Я смотрел на баул.
– Что там у вас было? – спросил я. – Такое цветное?
– Ничего, – она отвела глаза. – Носки и варежки. Берите, не задерживайте.
За мной уже стоял мужчина в строительной куртке. Я отошёл. Сделал три шага, обернулся. Она снова сидела ровно, руки на коленях, лицо спокойное. Баул застёгнут.
И я пошёл в галерею, а в голове всю дорогу стояла берёзовая роща, связанная из шерсти.
Закупщик из Нижнего говорил сорок минут. Я кивал, записывал, а сам думал о пакете у метро. Это ведь не могло мне показаться? Я семь лет работал с художниками. Я видел холсты, инсталляции, скульптуры, цифровое искусство и ещё бог знает что. Но то, что мелькнуло в бауле, не было похоже ни на одну из привычных техник.
Я вернулся к метро в обед. Женщины не было. На её месте стоял парень с чехлами для телефонов.
– Бабушка тут была утром, – сказал я. – С носками. Не знаете, куда делась?
Парень пожал плечами.
– Она не каждый день. Вторник, четверг. С утра приходит, часам к двенадцати уходит.
Был четверг. Значит, она уже ушла. А следующий раз – вторник. Пять дней ждать.
Я вернулся в галерею и просидел до вечера, листая каталоги. На стенах висели работы, за которые мне было стыдно. Не потому, что они были плохие – нет, технически всё было безупречно. Но за два последних года я не повесил ни одной вещи, от которой у меня перехватило бы дыхание. Галерея «Ратников» превращалась в магазин. Красивый, стильный, с правильным светом и хорошим кофе на входе – но магазин.
А в бауле у метро лежало что-то живое. Я это чувствовал.
В пятницу я позвонил Лене Кричевской, которая вела блог о текстильном искусстве. Описал то, что видел.
– Вязаные панно? – Лена задумалась. – Это отдельное направление, но в России его почти никто не знает. Бывают мастера-самоучки, особенно среди пожилых женщин. Они вяжут потрясающие вещи, но сами не понимают, что это искусство. Для них это – «рукоделие». Если найдёшь – покажи мне.
Я пообещал. Но сначала мне нужно было дождаться вторника.
Эти пять дней тянулись, как месяц. Я ловил себя на том, что рисую по памяти фрагмент из баула – берёзы, поле, горизонт. Пытался воспроизвести цветовой переход. Зелёный в золотой, золотой в белый. Плавно, без границ. Как это вообще можно сделать из пряжи?
Во вторник я встал в шесть. К метро пришёл в семь тридцать. Она уже была на месте – тот же пуховик, та же шапка, тот же табурет с носками. И баул. Синий, клетчатый, с потёртыми ручками.
Я подошёл.
– Здравствуйте. Я у вас в четверг носки покупал.
Она посмотрела на меня. Не узнала.
– Может быть, – сказала осторожно. – У меня много покупателей.
– Я видел кое-что в вашем пакете. Не носки. Что-то яркое, большое. Берёзы.
Её лицо изменилось. Губы сжались. Она посмотрела на баул, потом на меня.
– Вы ошиблись, – сказала она. – Я носки продаю. И варежки. Больше ничего.
– Я работаю с искусством, – я говорил негромко, подбирая слова. – У меня галерея на Покровке. Вот.
Я достал визитку – плотный картон с тиснением, «Галерея Ратников» – и протянул ей. Она взяла, повертела в руках. Прочитала. Посмотрела на меня снова – уже иначе, с недоверием, но другого сорта. Не «уходи», а «зачем тебе это».
– Я не художница, – сказала она. – Я тридцать лет в школе рисование преподавала. А потом глаза стали подводить для кисти – мелкая работа, детали. И я нашла другой способ.
– Пряжа?
– Пряжа. Спицы толстые, нитка толстая. Глаза справляются.
– И вы вяжете картины?
Она помолчала. Потом сказала тихо:
– Сын говорит – тряпки. Кому нужны тряпки.
Эта фраза легла мне на рёбра, как камень. Я знал это чувство. Когда человек, которому ты доверяешь, называет твоё дело тряпками. Или ерундой. Или баловством. Одно слово – и ты прячешь всё в баул.
– Меня зовут Глеб, – сказал я. – Глеб Ратников. А вас?
– Зинаида Павловна.
– Зинаида Павловна, можно мне посмотреть?
Она долго молчала. Мимо шли люди, кто-то остановился, купил пару серых носков. Я стоял и ждал.
– Не здесь, – сказала она наконец. – Здесь негде разложить. Приезжайте вечером, если хотите. Я в Люберцах живу. Дам адрес.
И она дала. Записала на обрывке газеты корявым почерком – улица, дом, квартира.
Я приехал в Люберцы к шести вечера. Нашёл хрущёвку, поднялся на четвёртый этаж. Дверь открылась сразу – она ждала.
Квартира была однокомнатная. Маленькая прихожая, кухня слева, комната прямо. И первое, что я почувствовал, – запах. От пряжи пахло овечьей шерстью – тёплым, живым, совсем не городским. Этот запах был везде. Он впитался в стены.
Пряжа занимала больше места, чем мебель. Корзины на полу, на стульях, на подоконнике. Мотки – шерстяные, хлопковые, смешанные – рассортированы по цветам. Красный к красному, синий к синему, и между ними – десятки оттенков, которые я бы не смог назвать.
А на стенах висели панно.
Я остановился в дверях и не мог сделать шаг.
Их было не три. Их было больше тридцати. Они висели на стенах, стояли вдоль плинтусов, лежали стопками на шкафу. Берёзовая роща – та самая, из баула – оказалась размером с небольшой ковёр. Но это был не ковёр. Это была картина. Стволы берёз были связаны из белой и серой пряжи, причём каждый ствол – немного другой, немного живее, чем предыдущий. Листва – мелкие петли зелёного, жёлтого, салатового, и они перетекали друг в друга так, что глаз не мог поймать границу.
Рядом висел закат над полем. Красный, рыжий, лиловый – и всё это из ниток. Не нарисовано. Связано. Каждый стежок – на своём месте, каждый цвет – точно тот, который нужен.
А дальше – портрет девочки с косой. Я подошёл ближе. Лицо было связано из телесных и розоватых оттенков, глаза – из серо-голубой пряжи, и они смотрели на меня. Живые. Из ниток – живые.
– Это ваша внучка? – спросил я.
– Полина, – Зинаида Павловна стояла в дверях кухни. – Ей четырнадцать.
Я молчал. Мне нужно было минуту помолчать, потому что в горле стоял ком, и если бы я заговорил сразу, голос бы меня выдал.
Я ходил по комнате и смотрел. Пейзажи, натюрморты, портреты. Каждая работа – другая. Не конвейер, не шаблон. Каждая – как отдельный мир, собранный из тысяч петель.
– Сколько вы их вяжете? – спросил я.
– Двенадцать лет. С тех пор как вышла на пенсию. Ну, не сразу – сначала просто носки вязала. А потом попробовала. Я же всю жизнь рисовала. Руки помнят цвет.
Руки помнят цвет. Я записал эту фразу в телефон, потому что понял – она должна стать названием.
– Зинаида Павловна, – сказал я и сел на край стула, потому что ноги подводили. – Почему вы их не показываете?
Она не ответила сразу. Поставила чайник. Достала чашки – две, обе со сколами. Насыпала заварку.
– А кому показывать? – спросила она. – Сын говорит – тряпки. Соседка сказала – пылесборники. Я пробовала на ярмарке в Люберцах поставить, так люди мимо шли. Одна женщина потрогала и спросила: «Это коврик? На стену повесить?» Я собрала и больше не ставила.
Она налила чай. Я обхватил чашку обеими руками – тепло шло от фаянса, и я понял, что мёрзнуть перестал.
– Я хочу выставить ваши работы в галерее, – сказал я.
Она поставила чайник. Посмотрела на меня. И я увидел в её глазах не радость, а страх.
– Нет, – сказала она. – Не надо. Вы добрый человек, Глеб, но не надо. Люди посмотрят и скажут – бабка из Люберцов носки вяжет и думает, что она Малевич. Я это не переживу.
– Это не носки.
– Для них – носки. Для всех – носки. Я двенадцать лет вяжу, и ни один человек ни разу не сказал мне, что это красиво.
Она замолчала. Я тоже. Чай остывал.
– Я скажу, – я посмотрел ей в глаза. – Это красиво. Это больше, чем красиво. Это – живое. Я семь лет работаю с художниками, Зинаида Павловна. Я видел тысячи работ. Большинство из них – правильные, аккуратные и мёртвые. А ваши – живые. И вы это знаете. Иначе вы бы их выбросили, а не хранили двенадцать лет.
Она отвернулась к окну. За окном темнело. Люберцы плыли в сумерках – серые дома, жёлтые окна, антенны на крышах.
– Я подумаю, – сказала она. – Только не торопите меня.
Я кивнул. Допил чай. Поблагодарил и вышел.
На лестнице я остановился. Достал телефон и набрал Лене Кричевской.
– Лена, – сказал я. – Я нашёл.
Она не позвонила ни в среду, ни в четверг. Я не звонил тоже – она просила не торопить. Но в пятницу я не выдержал и написал сообщение: «Зинаида Павловна, это Глеб. Если надумаете – я готов в любой день». Сообщение ушло. Две серые галочки. Прочитано не было.
В субботу я поехал в Люберцы. Не мог объяснить себе зачем – просто сел в машину и поехал. Но до квартиры не дошёл. Стоял во дворе, курил, смотрел на окна четвёртого этажа. Свет горел. Значит, дома. Значит, живёт, вяжет, думает. Или не думает. Может, уже решила, что я – очередной, кому нужны тряпки.
Я уехал.
А в воскресенье она позвонила сама.
– Глеб, – голос был тихий, но ровный. – Приезжайте завтра вечером. Я покажу вам остальное.
– Остальное?
– То, что в шкафу.
Я приехал в понедельник к шести. Она открыла дверь и сразу повела в комнату. Шкаф – старый, полированный, с потёртой ручкой – был распахнут. Внутри, завёрнутые в белые простыни, лежали ещё панно. Она доставала их по одному и клала на кровать.
Зимний лес. Тёмные ели, белый снег, и между стволами – фигура в красном. Маленькая, едва различимая, но красный цвет на фоне белого и чёрного бил по глазам.
Портрет старика. Я не спросил, кто это, но по тому, как Зинаида Павловна держала панно – двумя руками, бережно, с лёгким наклоном головы – я понял. Муж. Или отец.
– Муж, – сказала она, будто прочитав мой вопрос. – Двенадцать лет назад ушёл. Я после этого и начала.
Она не сказала «умер». Сказала «ушёл». И я не стал уточнять.
Последнее панно она достала со дна шкафа. Развернула простыню. И я увидел кухонный стол. Обычный стол – клеёнка в мелкий цветочек, на ней – чашка чая, блюдце с баранками, и рука. Просто рука, лежащая рядом с чашкой. Мужская, крупная, спокойная. Пальцы чуть согнуты, как будто только что поставили чашку.
Это было панно размером с журнальный столик. И рука на нём была живая. Я видел вены. Из пряжи – вены, суставы, ногти. Каждая нитка – на месте.
– Это его рука, – сказала Зинаида Павловна. – Я запомнила.
Я сел на кровать. Мне было нечего сказать. Бывают моменты, когда слова не нужны, потому что любое из них будет мельче того, что видишь. Я сидел и смотрел на руку, связанную из шерсти, и чувствовал, что эта женщина за семьдесят лет, с потрескавшимися пальцами и кривым плечом, сделала то, что не смогли сделать половина моих художников – сохранила человека.
– Сколько у вас всего работ? – спросил я, когда смог говорить.
– Сорок одна. Сорок вторую не закончила.
– Зинаида Павловна, мне нужны двадцать. Хотя бы двадцать. Для выставки.
Она сложила простыню. Аккуратно, как складывают дорогую ткань.
– А если скажут – тряпки?
– Не скажут.
– Откуда вы знаете?
– Потому что я – галерист, и это моя работа. Отличать тряпки от искусства.
Она почти улыбнулась. Почти – потому что губы дрогнули, но не разошлись до конца.
– Я подумаю, – сказала она снова.
Я уехал. И уже на МКАДе понял, что она согласится. Не потому, что я убедил. А потому, что она достала панно из шкафа. Из-под простыней. Она хотела, чтобы кто-нибудь увидел.
Во вторник я приехал к метро. Зинаида Павловна стояла на обычном месте. Носки, варежки, табурет. Я купил варежки – триста рублей, тёплые, колючие. И сказал:
– Я подожду, сколько нужно.
Она кивнула. Я ушёл.
А вечером мне позвонил незнакомый номер.
– Это кто? – голос был мужской, низкий и злой. – Это вы – Ратников?
– Да. А вы?
– Я – сын Зинаиды Павловны. Константин. И я хочу понять, какого чёрта вы лезете к моей матери.
Я не ожидал. Нет – я ожидал, но не так скоро.
– Я предложил вашей маме выставить её работы, – сказал я спокойно.
– Какие работы? Носки? Коврики? Вы серьёзно?
– Не носки. Она вяжет панно. Картины из пряжи.
Пауза. Потом:
– Послушайте, Ратников. Маме семьдесят два. Она стоит на холоде у метро, торгует носками, и ей хватает на хлеб и лекарства. Я ей каждый месяц перевожу пятнадцать тысяч. Она не берёт. Говорит – сама справлюсь. И тут появляетесь вы – галерист с Покровки, визитка с тиснением – и начинаете ей голову морочить. Думаете, мне не звонят соседи? Думаете, я не знаю, что она чужого мужика в квартиру пустила?
– Константин, я понимаю, как это выглядит.
– Да ничего вы не понимаете! Кому нужны её тряпки? Она всю жизнь рисование преподавала, а теперь вяжет. Ну вяжет и вяжет. Это хобби. Это не искусство.
Он произнёс «тряпки» точно так, как процитировала Зинаида Павловна. Слово в слово. И я понял, что он говорил это не один раз. Может, десять. Может, пятьдесят. Каждый раз, когда приезжал к матери и видел стены, завешанные панно, он говорил – тряпки.
– Константин, – я не повысил голос. – Я не мошенник. Я не прошу у вашей мамы денег. Я хочу показать её работы людям, которые оценят. Бесплатно. Без условий. Приезжайте в мою галерею – Покровка, дом четырнадцать. Посмотрите сами.
– Мне некогда по галереям ездить. Я в рейсе через два дня.
– Когда вернётесь.
Он бросил трубку.
Я откинулся в кресле и посидел минуту с закрытыми глазами. В ушах стоял его голос – злой, но не жестокий. Он боялся. Боялся, что мать обманут. Что какой-то проходимец уговорит её отдать работы, а потом исчезнет. Или, ещё хуже, – что ей скажут правду, и правда будет та же, что говорил он. Тряпки. Просто тряпки.
На следующий день – среда – я поехал к Зинаиде Павловне. Не предупреждал. Хотел поговорить. Но когда поднялся на четвёртый этаж, услышал голоса за дверью. Мужской – громкий, тяжёлый. И её – тихий.
Я позвонил. Открыла она. За её спиной стоял мужчина – большой, широкий, в клетчатой рубашке навыпуск. Шагал тяжело, ставил пятку так, что пол в прихожей отзывался гулом. Костя. Под пятьдесят, тёмные глаза, желваки на скулах.
– А вот и он, – сказал Костя. – Галерист.
– Здравствуйте, – сказал я.
– Мам, я же тебе говорил, – он повернулся к Зинаиде Павловне. – Я же тебе сто раз говорил – не пускай чужих! Ты в Люберцах живёшь, а не на Рублёвке. Сегодня галерист, завтра – слесарь, послезавтра – квартиры нет.
– Костя, – Зинаида Павловна говорила ровно, но я видел, как побелели костяшки её пальцев на дверной ручке. – Хватит.
– Что хватит? Что хватит, мам? Ты торчишь на морозе с носками, потом тащишь домой чужих мужиков, потом они тебе рассказывают, что твои тряпки – искусство, и ты веришь! Тебе семьдесят два!
Я стоял в дверях и молчал. Нельзя было вмешиваться. Это был их разговор – сын и мать. Я тут лишний. Но уйти тоже не мог, потому что если бы я ушёл, Костя бы победил. И Зинаида Павловна спрятала бы панно обратно в шкаф, под простыни, и больше никому не показала.
А потом из кухни вышла девочка.
Тонкая, невысокая, с длинной русой косой – и я тут же вспомнил портрет на стене. Полина. Внучка. Четырнадцать лет. Она прижимала к груди блокнот – обычный, школьный, в клетку.
Она посмотрела на отца. Потом на бабушку. И сказала тихо, но так, что все услышали:
– Мне нужны, пап.
Костя обернулся.
– Что?
– Бабушкины картины. Мне нужны. Я из-за них рисовать начала.
Она раскрыла блокнот. На страницах были рисунки – карандашом, фломастером, кое-где акварелью. Деревья, лица, руки. Детские, неловкие, но живые. Видно было, что рисовала человек, который смотрит и думает, а не копирует.
– Я всё время на бабушкины панно смотрю, – сказала Полина. – Когда приезжаю. Сижу и смотрю. Потом пробую нарисовать. Не получается как у неё, но я пробую.
Костя стоял неподвижно. Блокнот в руках дочери. Панно на стенах. Мать с побелевшими пальцами.
Он не сказал ни слова. Развернулся, прошёл мимо меня – тяжёлые шаги загудели по лестнице – и вышел из подъезда. Хлопнула дверь внизу.
Зинаида Павловна стояла в прихожей. Полина подошла к ней и взяла за руку. За ту самую руку – с изогнутыми пальцами, с трещинами на костяшках.
– Бабушка, – сказала Полина. – Покажи дяде Глебу рыжего кота. Тот, который на кухне висит. Он самый лучший.
Зинаида Павловна посмотрела на внучку. Потом на меня. И впервые улыбнулась – по-настоящему, до конца.
– Пойдёмте, – сказала она. – Чаю налью.
Через два дня Зинаида Павловна позвонила мне.
– Глеб, – сказала она. – Я согласна. Только у меня условие.
– Какое?
– Пусть мой баул тоже будет. Синий, клетчатый. Поставьте где-нибудь в углу. Я без него не привыкла.
Я рассмеялся. А потом понял, что она не шутит.
Мы готовили выставку две недели. Я отобрал двадцать три работы. Каждую пронумеровал, сфотографировал, описал. Придумал название – «Тёплые нити». Лена Кричевская написала текст для каталога, и когда она увидела панно вживую, то десять минут сидела на корточках перед портретом мужа Зинаиды Павловны и ничего не говорила.
Потом сказала:
– Глеб, ты понимаешь, что это – выставка года?
– Понимаю.
– Нет. Ты не понимаешь. Это – выставка десятилетия. В текстильном искусстве точно.
Я повесил панно сам. Не доверил монтажникам – боялся, что повредят. Свет выставил тёплый, мягкий, чтобы шерсть не бликовала, а дышала. Каждую работу повесил на уровне глаз – не выше, не ниже. Чтобы зритель стоял перед ними так, как я стоял в Зинаидиной комнате.
А баул поставил в углу. Синий, клетчатый, с потёртыми ручками. На табличке написал: «Средство доставки. Двенадцать лет».
Открытие было в субботу. Зинаида Павловна приехала на электричке из Люберцов. Я предлагал прислать машину – она отказалась. Пришла в той же вязаной шапке и тёмно-зелёном пуховике. Полина шла рядом, держала бабушку под руку.
– Может, переоденетесь? – спросил я у входа.
– А зачем? – Зинаида Павловна посмотрела на свой пуховик. – Я же не притворяюсь.
И вошла.
Людей пришло больше, чем я ожидал. Лена написала анонс в своём блоге, оттуда подхватили два канала о современном искусстве. Пришли журналисты из «Таких дел» и съёмочная группа маленького интернет-телеканала. Пришли мои постоянные посетители – те, кто покупал акрил и масло. Пришли незнакомые.
Я стоял у стены и наблюдал. Люди останавливались перед панно и замирали. Не на секунду – на минуту, на две. Подходили ближе, рассматривали петли. Отходили и смотрели целиком. Кто-то фотографировал. Кто-то трогал – я не запрещал. Шерсть для того и существует, чтобы её трогали.
Зинаида Павловна стояла в дальнем углу, рядом со своим баулом. Полина привела к ней женщину, которая хотела спросить про технику. Зинаида Павловна начала объяснять – сначала скупо, потом подробнее. Руками показывала, как делает переход цвета – вот здесь две нити вместе, вот здесь одна тоньше, вот здесь петлю тянешь длиннее, и получается размытость.
Я смотрел на её руки. На те самые изогнутые пальцы с трещинами. Они двигались уверенно, точно. Это были руки, которые помнили цвет.
Без четверти восемь я увидел Костю.
Он стоял у входа. Без рубашки навыпуск – в тёмной куртке и джинсах. Пришёл один. Я не стал подходить. Он тоже не подошёл ко мне. Вошёл в зал. Остановился у первого панно – берёзовая роща. Постоял. Двинулся дальше. Закат. Зимний лес. Рыжий кот с кухни. Портрет девочки с косой.
У портрета он стоял долго. Я видел его спину – широкую, неподвижную. Потом он повернулся и посмотрел через весь зал на мать. Она не видела его – объясняла что-то группе женщин, водила пальцем по панно с натюрмортом.
Костя подошёл к последней работе. Кухонный стол, клеёнка, чашка, баранки. И рука. Мужская, спокойная, с чуть согнутыми пальцами.
Он стоял перед ней, и я видел, как его плечи медленно опускаются. Будто из них выходил воздух. Весь тот воздух, которым он надувался, когда кричал «тряпки» и «кому нужны».
А потом он прошёл через зал, сел рядом с матерью на стул у стены. Не обнял. Не сказал «прости». Просто сел рядом. Зинаида Павловна замолчала на полуслове, посмотрела на сына. И положила свою руку на его.
Те самые пальцы – изогнутые, потрескавшиеся, тёплые – легли поверх его широкой ладони. И он не отдёрнул. Сидел и смотрел перед собой, и я подумал, что он впервые видит эти работы. Не дома, где они были частью быта, частью того, от чего он отмахивался. А здесь – на белых стенах, в правильном свете, среди людей, которые замирали перед каждой из них.
Полина подошла к ним, села на пол у ног бабушки. Раскрыла свой блокнот и начала рисовать. Я не знал что. Может, зал. Может, людей. Может, руку отца, лежащую под рукой бабушки.
Я отвернулся к окну. На Покровке зажигались фонари. Пахло овечьей шерстью – тёплым, живым. Тот же запах, что у метро, среди выхлопов и слякоти. Только теперь он был здесь – в белом зале, среди картин.
И мне показалось, что баул в углу – синий, клетчатый, с потёртыми ручками – уместнее всего в этой галерее. Уместнее рам и подсветки. Потому что в нём двенадцать лет помещалось всё, что не помещалось в слово «тряпки».
Прошёл год. Галерея жила своей жизнью, но кое-что изменилось.
Зинаида Павловна не переехала с Люберцов. Не бросила метро – по вторникам и четвергам стояла на том же месте, продавала носки и варежки. Только теперь рядом с табуретом лежала стопка визиток – моих. И если кто-нибудь из покупателей спрашивал: «А что ещё вяжете?» – она протягивала визитку и говорила: «Приходите на Покровку. Там увидите».
Три панно купили после выставки. Одно – закат – ушло в частную коллекцию за сумму, которую я не стал называть Зинаиде Павловне целиком. Сказал – хорошие деньги. Она кивнула и спросила, хватит ли на новую пряжу. Хватило бы на грузовик пряжи, но я промолчал.
Лена Кричевская сделала о ней фильм – пятнадцатиминутный, для интернета. Снимали в квартире, в Люберцах. Зинаида Павловна показывала, как вяжет. Камера снимала руки крупным планом – те самые, изогнутые, потрескавшиеся. Фильм набрал сто двадцать тысяч просмотров за неделю.
Костя не извинился. Он вообще ничего не сказал про тот вечер на выставке. Но в апреле он привёз матери новый табурет – раскладной, с мягким сиденьем. Поставил у двери и сказал: «Старый совсем разваливается». И ушёл. Зинаида Павловна позвонила мне вечером и сказала: «Глеб, Костя купил мне табурет». Я понял – для неё это было больше, чем слова.
Полина приезжала к бабушке каждые выходные. Рисовала. Я видел её блокноты – в них становилось больше цвета и меньше линий. Она училась видеть так, как видела бабушка – не контуром, а пятном, переходом, оттенком.
Однажды в ноябре я пришёл в галерею утром. Открыл дверь, включил свет. И почувствовал запах – овечьей шерсти, тёплый и живой. На стене висело новое панно – Зинаида Павловна привезла его накануне вечером, пока я был на встрече. Весенняя дорога, лужи, и в лужах – небо. Перевёрнутое, мокрое, голубое. Из пряжи.
Я стоял перед ним и думал о том утре у метро, когда купил носки за триста рублей и случайно заглянул в чужой баул. Если бы она не полезла за сдачей. Если бы пакет не раскрылся. Если бы я не опоздал и не забыл перчатки.
Но она полезла. И пакет раскрылся. И я увидел.
А на подоконнике в галерее лежали те самые носки – серые, колючие, из чистой шерсти. Я так и не надел их ни разу. Но выбросить не мог.
***
Мне важно, чтобы вы это прочитали. Не ради цифр — ради того, чтобы у кого-то внутри стало чуть теплее. Если стало — лайк. Это простой жест, но он помогает истории жить. В Дзене я собираю такие истории — подпишитесь, чтобы они вас находили.
Для тех, кто хочет еще: