Мама позвонила в четверг вечером. Голос был как обычно – ровный, без лишних слов.
– Приедешь в субботу? Надо разобрать антресоли.
Я сказала – да. Положила трубку. И только потом поняла – за тридцать восемь лет мама ни разу не просила помочь с вещами. Справлялась сама. Всегда.
Суббота. Апрель. За окном капало с крыш, и город пах мокрым асфальтом.
Я приехала к одиннадцати. Мама открыла дверь, отступила в коридор. Руки с синими венами теребили край фартука. Она кивнула на антресоли.
– Там коробки. Книги старые. Хочу на дачу отвезти или выбросить.
Квартира пахла валерианой и старыми книгами. Обои в цветочек – те же, что в моём детстве. Часы с кукушкой на стене давно не работали, но мама их не снимала. Говорила – привыкла.
Я подтащила шаткую табуретку, влезла на неё. Лампочка в коридоре еле горела, и пришлось щуриться, чтобы разглядеть коробки. Пыль лежала толстым слоем. Я чихнула.
– Осторожнее там, – сказала мама из кухни. Загремел чайник.
Первая коробка – подшивки журналов. "Работница", "Крестьянка", семьдесят какой-то год. Вторая – школьные тетради. Мои, оказывается. Мама хранила мои тетради по математике за третий класс. Почерк кривой, чернила размазаны. И пятёрка на обложке.
Третья коробка была тяжелее. Книги. "Мастер и Маргарита" в старом издании. Пастернак. Ахматова. Томик Цветаевой – тонкий, в мягкой обложке.
Я открыла его машинально. Страницы пожелтели по краям. И между ними – фотография.
Чёрно-белая. С неровным краем. Молодая женщина в светлом платье смотрит в камеру. Волосы забраны назад, на шее – тонкая цепочка. Рядом – мужчина. Тёмные кудрявые волосы, белая рубашка с закатанными рукавами. Он смотрит не в объектив – на неё.
Я смотрела на фотографию и не дышала несколько секунд.
Женщина была мамой. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Я узнала её по подбородку, по тому, как она держала голову – чуть набок.
А мужчина – не папа.
Я слезла с табуретки. Ноги немного дрожали. Фотография в руке казалась тяжелее, чем должна была.
На кухне мама расставляла чашки. Клеёнка в клетку на столе, герань на подоконнике. Всё как всегда. Алюминиевый чайник закипал на плите, и крышка тихо позвякивала.
Я села за стол. Положила фотографию перед собой. Мама обернулась – и замерла. Руки занялись чашкой, взгляд ушёл в окно.
Тишина длилась, наверное, минуту. Может, дольше.
– Где нашла? – спросила она наконец. Голос ровный, но чуть глуше обычного.
– В Цветаевой.
Мама кивнула. Сняла чайник с плиты, разлила кипяток по чашкам. Заварка в одной, в другой – просто горячая вода с лимоном. Для меня. Она помнила, что я не пью чай.
– Это Андрей, – сказала она, не глядя на меня. – Я думала, выбросила эту фотографию. Сорок лет назад.
Сорок лет. Целая жизнь.
– Кто он? – спросила я. Горло сжалось, голос вышел тише, чем хотелось.
Мама села напротив. Обхватила чашку обеими руками. За окном каркали вороны, и ветер качал тополя.
– Ты никогда не спрашивала про моё прошлое, – сказала она. – А я не рассказывала. Думала – зачем. Прошло и прошло.
Я молчала. Ждала.
– Мы познакомились в восемьдесят втором. – Мама смотрела в чашку, будто там можно было увидеть тот год. – Я тогда работала на заводе, в конструкторском. А по вечерам ходила на концерты. Деньги были – какие деньги, копейки, но на билет хватало. Стоячие места, последний ряд. Мне было всё равно. Главное – музыка.
Она замолчала. Сделала глоток.
– Однажды после концерта я спускалась по лестнице. Консерватория была старая, с мраморными ступенями. Высокие потолки, гулко. И он догнал меня. Андрей.
Мама рассказывала медленно, с паузами. Иногда замолкала надолго – и я не торопила. Ждала.
Андрей играл на скрипке. Не в оркестре – в камерном ансамбле. Мама услышала его случайно. Осталась после концерта, не знала зачем. Он подошёл сам.
– У тебя лицо было как у человека, который слышит музыку по-настоящему, – сказал он тогда. – Не просто слушает. Слышит.
Мама улыбнулась – впервые за этот разговор.
– Он был странный. Мечтательный, что ли. Говорил про музыку так, будто это единственное, что существует. Всё остальное – декорации. Работа, деньги, квартиры – всё это он не замечал.
– Вы встречались?
– Полтора года. – Мама поставила чашку на стол. Пальцы сжались на краю. – Полтора года я была самой счастливой. И самой глупой.
Она снова замолчала. Я не спрашивала. Что-то царапнуло внутри – будто заглянула туда, куда не звали.
– Он хотел уехать. Всегда хотел. Говорил – там можно играть по-настоящему. Здесь – потолок. А там – небо. Я не понимала тогда. Думала – лирика. Романтика. Он же музыкант.
– И он уехал?
– Сначала – нет. Сначала уехал на гастроли. В Польшу, с ансамблем. Обещал вернуться через месяц. Оставил мне эту книгу. Цветаева. Сказал – почитай, там про нас.
Мама встала, подошла к окну. Смотрела на тополя.
– Я читала каждый вечер. Ждала. Месяц прошёл, два. Письма приходили – редко, короткие. Потом перестали.
– Что случилось?
– Остался там. – Голос стал тише. – Не вернулся с гастролей. Я узнала от общей знакомой. Она написала – Андрей уехал. Насовсем. В Австрию, потом дальше. Не знаю куда.
Я протянула руку, накрыла мамину. Она не отдёрнула.
За окном темнело. Апрельский вечер – длинный, серый. Мама включила лампу над столом. Свет упал жёлтым кругом на клеёнку.
– Почему ты не рассказывала? – спросила я.
Мама пожала плечами.
– А зачем? Папу я встретила через год. Хороший был человек. Надёжный. Не музыкант – инженер. Как я. Мы понимали друг друга. Другое понимание, не как с Андреем. Но настоящее.
Просто жила. Работала. Вышла замуж. Родила меня. Растила.
Я смотрела на маму – на седые волосы, на морщины у глаз, на руки с синими венами – и видела ту молодую женщину с фотографии. Двадцать пять лет. Светлое платье. Взгляд в камеру.
– Ты его любила?
Мама долго молчала.
– Любила. По-другому не бывает в двадцать пять. Всё – или ничего. А потом научилась по-другому. И это тоже была любовь. К папе, к тебе. Просто – взрослая.
Она повернулась ко мне.
– Я не жалею. Ни о чём. Но иногда – слышу скрипку по радио и вспоминаю. Как он играл. Как смотрел. Как обещал вернуться.
Ждала. Год. Два. Пять. Потом перестала. Потом забыла. Почти.
Я вышла на балкон. Свежий воздух после духоты квартиры. Старый стул стоял у перил, на сушилке висело мамино бельё. Вид на тополя – те же, что и тридцать лет назад.
Мама вышла следом. Встала рядом.
– Ты на меня похожа, – сказала она. – Такая же сдержанная. Всё в себе.
– Это плохо?
– Нет. – Она помолчала. – Но иногда надо говорить. Даже если кажется – зачем, прошло и прошло.
Я думала о том, сколько всего не знаю о собственной маме. О том, что она прожила целую жизнь до моего рождения – с любовью, потерей, ожиданием. И никогда не говорила. Потому что я не спрашивала. А она не навязывала.
– Мам.
– Что?
– Спасибо, что рассказала.
Она кивнула. Ничего не сказала. Но что-то в её лице изменилось – будто отпустило. Плечи опустились, взгляд стал мягче.
Мы стояли на балконе, пока не стемнело совсем. Молчали. И это молчание было другим – не тем, что раньше. Не стена, а мост.
Я уезжала около девяти. В подъезде пахло сыростью и кошками. Лампочка на лестничной клетке мигала.
Мама вышла проводить. Остановилась у двери, держась за косяк.
– Фотографию забери, – сказала она. – Мне не нужна. А тебе – пусть будет. Чтобы помнила.
Я кивнула. Фотография лежала в кармане куртки. Молодая мама. Мужчина с тёмными кудрями. Восемьдесят второй год.
Мама обняла меня. Крепче, чем обычно. Не отпускала долго. Я чувствовала её худые плечи под кофтой, запах валерианы и чего-то ещё – чая, может быть. Или герани с подоконника.
– Приезжай ещё, – сказала она в плечо. – Не только когда антресоли разбирать.
– Приеду.
И я знала – приеду. Не через месяц. Через неделю. Потому что сорок лет молчания – это много. Слишком много.
В маршрутке я смотрела в окно. Город плыл мимо – фонари, витрины, люди с зонтами. Апрельский дождь начался снова.
Я думала о маме. О том мужчине, которого она ждала. О книге Цветаевой, которая пролежала сорок лет на антресолях вместе с фотографией. О том, как она выходила замуж за папу, зная, что это другая любовь. Взрослая, как она сказала.
И о себе. О том, что мне тридцать восемь – столько же, сколько маме было, когда она родила меня. О том, что я тоже ношу в себе что-то, о чём не говорю. Не потому что тайна – просто кажется: зачем, кому это нужно.
Но теперь я знала – нужно. Кому-то всегда нужно. Даже если этот кто-то не спрашивает.
Маршрутка остановилась на моей остановке. Я вышла под дождь. Фотография в кармане. Мамин голос в голове.
Иногда надо говорить. Даже если кажется – прошло и прошло.
Я достала телефон. Набрала сестру.
– Привет. Можем завтра встретиться? Хочу кое-что рассказать.
***
Такие тихие истории сохраняют мосты между поколениями. Подписывайтесь на канал в Дзене, а в моём телеграм‑канале мы продолжаем эти разговоры без спешки.