Тишина в нашей жизни продержалась ровно тринадцать дней. Это были дни , когда телефон мамы молчал, мои нервные клетки медленно восстанавливали популяцию, а Юра даже начал улыбаться, не проверяя периметр на наличие вражеской диверсионной группы. Мы расслабились. Потеряли бдительность. Забыли главную аксиому семейной жизни: если Светлана затихла, значит, она не исчезла, она перезаряжается.
Звонок раздался в субботу утром, когда мы с Юрой лениво обсуждали, не заказать ли нам пиццу с рукколой или сохранить лицо приличных людей и сварить овсянку.
— Танюша! — в трубке булькало и хлюпало, словно мама звонила из аквариума. — Приезжайте скорее! Тут… тут такое! Света… она ремонт начала!
Я посмотрела на мужа. Юра, услышав имя «Света», привычным движением потянулся не к чашке с кофе, а к ключам от машины. Условный рефлекс, выработанный годами: слышишь «сестра» — ищи бумажник и валерьянку.
— Какой ремонт, мам? — уточнила я, натягивая джинсы. — У тебя же в квартире обои свежие, два года назад клеили.
— Она говорит, это «реновация пространства»! — мама всхлипнула. — Говорит, что в старых стенах я чахну. Танюша, тут пыль столбом, я дышать не могу, а она… она требует съехать!
Мы долетели до маминой «сталинки» за двадцать минут, нарушив пару правил и законов физики. Дверь была не заперта. Из недр квартиры несло мокрой известью, дешевым табаком.
В коридоре нас встретила картина «Помпеи, день последний». Стены были ободраны до бетона, на полу хрустел строительный мусор, а посреди этого апокалипсиса стояла Света.
Выглядела она эпично. На голове — бандана из старой наволочки, на теле — рабочий комбинезон, явно снятый с плечистого мужчины, в одной руке шпатель, в другой — надкушенный беляш.
— Явились, — буркнула она вместо приветствия, пережевывая тесто. — Спасатели Малибу. Чего приперлись? Работа стоит, пыль летит.
Мама сидела на кухне, единственном уцелевшем островке цивилизации, накрытая пледом, и пила корвалол. Вид у неё был такой, будто её взяли в заложники сомалийские пираты, но забыли выдвинуть требования.
— Света, — Юра перешагнул через мешок с цементом, брезгливо отряхнув брючину. — Что здесь происходит?
— Улучшение жилищных условий! — рявкнула сестра, махнув шпателем, как дирижерской палочкой. — Вы маму совсем забросили. Живет в совке, дышит фенолами! Я почитала в интернете — старые обои выделяют токсины. От этого у мамы давление и мигрень. Я решила всё поменять. Кардинально. Стиль лофт!
— Лофт — это когда кирпич, а не когда разруха, — заметила я, оглядывая ободранные стены. — Где шкаф из прихожей?
— Выкинула! — гордо заявила Света. — Старье, труха, пылесборники! Освобождаем пространство.
Я почувствовала, как у меня начинает дергаться глаз. Шкаф был дубовый, дореволюционный, его прадед еще покупал. «Труха» стоила как подержанная иномарка.
— Света, — мой голос стал вкрадчивым, как бормашина на малых оборотах. — Ты выкинула антикварный шкаф?
— Ой, не начинай! — она скривилась. — Вечно ты за барахло трясешься. Главное — здоровье матери! Кстати, о здоровье. Мне нужно триста тысяч.
— На что? — спросил Юра. Он стоял, прислонившись к косяку, и, казалось, просто скучал, но я видела, как напряглись желваки на его скулах.
— На материалы! — Света достала из кармана смятый листок в клеточку. — Вот, я посчитала. Венецианская штукатурка, экологически чистая краска из Финляндии, ламинат тридцать третьего класса. И работа бригады. Я наняла лучших, они сейчас на перекуре. Маме нельзя в этой пыли оставаться. Надо срочно всё закупить и доделать за неделю. Давайте деньги.
Она протянула руку ладонью вверх, словно это был не грабеж среди бела дня, а сбор пожертвований на храм.
— Триста тысяч, — повторил Юра. — За неделю.
— Да! Иначе у мамы начнется астма! Вы же не хотите, чтобы мать задохнулась в бетонной пыли, пока вы свои миллионы считаете? Совесть у вас есть? Я тут горбачусь, спину рву, а вы…
Мама на кухне тихо заплакала.
— Светочка, может, не надо венецианскую? Может, просто обои?
— Мама, не лезь! — гаркнула на неё «заботливая» дочь. — Я лучше знаю! Тебе нужен комфорт!
Я подошла к мешкам, сваленным в углу. На них красовалась надпись: «Штукатурка гипсовая, эконом». Рядом стояли банки с краской, судя по этикеткам, произведенной в подвале соседнего района, а не в Хельсинки.
— Юр, посмотри, — я кивнула на мешки. — «Финская краска» немного выветрилась.
Муж подошел, глянул на смету, потом на материалы.
— Светлана, — сказал он очень тихо. — А где бригада?
— Отошли, я же сказала!
— А кто этот мужчина, который спит на балконе? — Юра кивнул в сторону застекленной лоджии, где на старом матрасе храпело тело в тельняшке.
— Это… прораб! — Он устал! Он всю ночь работал!
— Понятно, — Юра достал телефон. — Значит так. «Венецианская штукатурка» в твоем исполнении — это «Ротбанд» по триста рублей за мешок. Бригада — твой сожитель Валера, которого ты выгнала в прошлом году за пьянку, а теперь, видимо, вернула. А шкаф…
Юра сделал паузу. Он смотрел в телефон.
— Тань, открой Авито. Вчерашнее объявление. «Шкаф старинный, дуб, самовывоз. Цена 15 000 рублей». Продавец — Светлана.
В коридоре повисла тишина, тяжелая, как тот самый мешок с гипсом.
— Ты продала дедов шкаф за пятнадцать тысяч? — спросила я шепотом. Реальная цена была минимум в десять раз выше, но дело было даже не в деньгах. — Света, ты продала память?
— Мне нужны были деньги на аванс Валере! — взвизгнула сестра, понимая, что легенда рухнула. — Чтобы он начал работать! Я хотела как лучше! Да, продала! А что, он должен был тут гнить? Маме деньги нужны, а не дрова!
— Маме, — Юра шагнул к ней, и Света инстинктивно вжалась в ободранную стену, пачкая комбинезон мелом. — Маме нужны покой и нормальные дети. Ты устроила здесь погром, продала вещь, которая тебе не принадлежит, привела в дом алкоголика и теперь требуешь с нас триста тысяч, чтобы покрыть свои долги?
— У меня нет долгов! — соврала она, но глаза забегали.
— Есть, — спокойно констатировал муж. — Микрозаймы. Я пробил твою кредитную историю еще месяц назад, когда ты с дачей устроила цирк. Тебе просто нужны были деньги, чтобы перекрыть проценты. И ты решила, что ремонт — отличный повод выдоить нас под предлогом заботы о маме.
Света молчала секунду, а потом её прорвало.
— Да! Да, нужны! А вам жалко? У вас же куры не клюют! Подумаешь, шкаф! Подумаешь, ремонт! Я, может, жизнь хотела наладить! С Валерой! Он рукастый, когда трезвый! Мы бы всё сделали! А вы… вы жмоты! Ненавижу вас! Мама, скажи им!
Мама вышла из кухни. Она была бледная, но держалась прямо. В руках она сжимала пузырек с лекарством, как гранату.
— Света, — сказала она. — Где деньги за шкаф?
— Потратила! — огрызнулась дочь. — На еду! И на грунтовку!
— Собирай вещи, — голос мамы дрогнул, но не сломался.
— Что? Опять? — Света вытаращила глаза. — Вы меня выгоняете?
— Валера! — вдруг крикнула она в сторону балкона так, что мы с Юрой вздрогнули.
Тело на балконе зашевелилось и испуганно село.
— А ну пошёл вон отсюда! — скомандовал Юра. — И подругу свою забирай!
— Вы не имеете права! — начала было Света, переходя на ультразвук. — Я полицию вызову! Я… я буду жаловаться в опеку, что вы старуху в бетонной коробке держите!
Юра подошел к входной двери и распахнул её настежь.
— Разговор окончен, — произнес он свою коронную фразу. — Вариантов два. Первый: ты уходишь сейчас сама, с Валерой и своими вещами. Второй: я вызываю наряд, пишем заявление о краже шкафа и мошенничестве. Чеки на «венецианскую штукатурку» у меня в голове уже сложились в статью 159 УК РФ. Выбирай.
Света посмотрела на Юру. В его глазах не было гнева, только бесконечная, ледяная усталость от её глупости. Она поняла: он не шутит. Он действительно посадит. Не потому, что злой, а потому что порядок любит.
Она сорвала с головы бандану, швырнула её в кучу мусора и крикнула:
— Валера, подъем! Нас здесь не ценят!
Через пять минут квартира опустела. Остались только мы, голые стены и запах дешевой драмы.
Мама опустилась на табуретку прямо в коридоре и закрыла лицо руками.
— Господи, за что? Стены ободрали… Шкаф… Как я теперь жить буду? Как в подвале…
Я села рядом, обняла её за плечи. Пыль тут же осела на моем свитере, но это было неважно.
— Мам, ну ты чего? Стены — это просто бетон. Мы их покрасим. Шкаф… шкаф жалко, но мы его найдем. Юра найдет. Правда, Юр?
Муж уже кому-то звонил.
— Алло, Сергей? Привет. Да, выходной, прости. Есть срочный объект. Однокомнатная квартира, полный дестрой. Нужно зайти завтра утром. Да, под ключ. Стяжка, стены, электрика. Срок — две недели. Бюджет не ограничен, но, чтобы было идеально. И еще… пробей по скупкам антикварный буфет, дубовый, с резьбой. Фото скину. Да, выкупай сразу. Спасибо.
Он убрал телефон и посмотрел на нас.
— Мария Юрьевна, собирайтесь.
— Куда? — испугалась мама.
— К нам. На две недели. Поживете в гостевой, поиграете с котом. А здесь мои ребята сделают всё по-человечески, с ровными стенами и нормальной проводкой.
— Юрочка, неудобно… Я же стеснить вас…
— Неудобно, Мария Юрьевна, это спать на потолке, одеяло падает, — усмехнулся Юра, подавая ей пальто. — А семье помогать — это нормально. Поехали. Здесь дышать нечем.
Мы выходили из подъезда, поддерживая маму под руки. Февральское солнце слепило глаза, обещая скорую весну. Я оглянулась на окна третьего этажа. Там, за грязными стеклами, осталась разруха, которую устроила родная кровь.
Знаете, есть люди-строители, а есть люди-перфораторы. Вторые появляются в вашей жизни с грохотом, делают дыры в самых несущих конструкциях вашей души, требуют питания от вашей розетки и искренне удивляются, почему вы не рады этому шуму. Секрет прост: перфоратор нужно вовремя выдергивать из сети. И лучше — вместе с проводом.
А шкаф мы, кстати, выкупили через три дня. Он теперь стоит у нас в гостиной и напоминает о том, что некоторые вещи — и отношения — реставрации не подлежат.