Светка смотрела на родительскую дачу не с любовью блудной дочери, вернувшейся в родные пенаты, а с хищным прищуром кадастрового инженера, который вдруг обнаружил, что забор можно безнаказанно сдвинуть на три метра в сторону соседа. В её сумочке, я знала наверняка, уже лежала пухлая папка с документами, а в голове крутился план, надежный, как швейцарские часы, купленные в переходе. Она не учла только одного: у меня были дубликаты ключей от ворот и один очень неожиданный гость, который сейчас сидел в тонированном джипе моего мужа и ждал сигнала.
Февраль за окном выл, как брошенная любовница, швыряя горсти снега в стекло веранды. Внутри пахло сушеной мятой, старым деревом и маминой тревогой. Мама, Мария Юрьевна, суетилась у стола, переставляя чашки с места на место — верный признак того, что Светлана уже начала свою обработку.
— Танюша, ну проходите, чего вы в дверях? — мама виновато улыбнулась. — Светочка вот приехала, говорит, сердце шалит, воздух нужен…
Света сидела во главе стола. На ней был пушистый розовый свитер, который делал её похожей на перекормленного фламинго, и выражение лица великомученицы.
— Привет, сестрёнка, — процедила она, не вставая. — Я думала, вы не приедете. У вас же бизнес, деньги, Куршевель… Или, где там сейчас принято прожигать жизнь?
Мой муж Юра, стряхивая снег с плеч своего кашемирового пальто, даже не посмотрел на неё. Он молча повесил одежду, аккуратно расправил шарф и только потом, с той ледяной вежливостью, от которой у его подчиненных обычно стынет кровь в жилах, произнес:
— Здравствуй, Светлана. Куршевель подождет. Решили проведать маму, пока дом не занесло окончательно.
Юра — человек действия. У него мебельное производство, штат в пятьдесят человек и аллергия на глупость. Дома он включает режим «энергосбережения эмоций»: говорит мало, тихо, но так, что спорить с ним рискуют только навигатор и я, да и то — по праздникам.
Я села напротив сестры. Я стоматолог. Моя работа научила меня двум вещам: люди врут, даже когда не могут говорить, и любую гниль видно, если включить свет поярче.
— Что с сердцем, Свет? — спросила я, наливая себе чай. — Опять пациенты в регистратуре довели?
Светлана работала в поликлинике, на передовой борьбы с бабушками и потерянными медкартами. Эту должность она несла как крест, требуя от семьи компенсации за моральный ущерб.
— Тебе не понять, — она закатила глаза, демонстрируя нам всю скорбь. — Ты целыми днями в чужих ртах ковыряешься за бешеные тысячи, а я с людьми работаю. За копейки. Нервная система истощена. Мне нужен покой. Реабилитация.
— И поэтому ты решила, что дача — лучший санаторий? — уточнил Юра, намазывая масло на хлеб.
— Не просто санаторий! — Света вдруг подалась вперед, и маска страдалицы слетела. — Мама стареет. Ей тяжело содержать дом. Снег чистить, отопление, налоги… Я тут подумала и решила взять это бремя на себя.
«Бремя». Какое красивое слово для двухэтажного дома из бруса с баней и участком в пятнадцать соток в элитном поселке.
— Светочка говорит, что я совсем сдала, — тихо подала голос мама, прижимая руки к груди. — Что мне лучше в квартире сидеть, а она тут… хозяйничать будет. Оформим дарственную, и она сама будет за свет платить. Помощь ведь…
Я посмотрела на сестру. В её глазах плескалась такая жадность, что её можно было черпать ложкой.
— Дарственную? — переспросила я.
— А ты, Таня, вообще молчи. У тебя всё есть. Квартира, машина, муж-буржуй. Зачем тебе эта дача? Солить её будешь? А мне жить негде! Я в своей однушке задыхаюсь, у меня аура портится!
— Аура, значит, — усмехнулась я. — И давно у нас право собственности лечит ауру?
— Не язви! — взвизгнула Света. — Я единственная, кто о маме заботится! Я ей звоню каждый день! А вы только деньгами откупаетесь!
Юра отложил бутерброд. Повисла тяжелая пауза. Он посмотрел на Свету так, как смотрит на бракованную партию древесины перед тем, как отправить её в утиль.
— Светлана, — его голос был ровным, как поверхность полированного стола. — «Откупаемся» — это когда мы оплатили маме операцию на глаза? Или, когда перекрыли крышу здесь, на даче, которую ты сейчас называешь «бременем»?
— Вы обязаны! Вы богатые! — Света перешла в наступление, выкладывая на стол ту самую папку. — Мама, подписывай. Я уже с нотариусом договорилась, он выездной, завтра будет. Я всё подготовила. Просто подпиши, и я буду за тобой ухаживать. А эти… пусть в своих деньгах тонут.
Мама растерянно взяла ручку. Её руки дрожали. Она привыкла верить нам обеим, но напор Светы всегда ломал её волю.
— Подожди, мам, — я накрыла её ладонь своей. — Прежде чем ты подпишешь себе приговор о выселении, я хочу кое-что прояснить. Света, а зачем тебе дача зимой? Ты же мерзлячка. До города ехать час по пробкам.
— Я… я буду работать удаленно! — выпалила сестра. — И вообще, это не твое дело!
— Удаленно в регистратуре? — я улыбнулась. — Интересная инновация. А может, дело в том, что у тебя долг по кредитке в полмиллиона и коллекторы уже звонят на работу?
Света замерла. Её лицо приобрело оттенок несвежего творога.
— Откуда ты… Это ложь! Ты копалась в моих вещах?!
— Нет, просто у меня хорошая память и друзья в банковской сфере. Но это мелочи. Главное другое. Ты ведь не жить здесь собираешься.
— А что же?! — взвизгнула она.
— Юра, зови, — коротко бросила я мужу.
Юра достал телефон, набрал один номер и сказал в трубку: «Заходите».
Через минуту входная дверь открылась, впуская клуб морозного пара и коренастого мужчину в дубленке. Это был не коллектор и не бандит. Это был Виктор Петрович, местный фермер и, по совместительству, человек, который давно хотел расширить свои угодья.
Света вскочила, опрокинув стул.
— Здравствуйте, — прогудел Виктор Петрович, снимая шапку. — Извините, что без приглашения, но… Светлана, так мы договариваемся? Вы сказали, сегодня документы будут готовы. Я задаток привез, как и условились. Три двести, наличными.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене и как рушится Светина легенда о заботливой дочери.
Мама медленно положила ручку. Она переводила взгляд с Виктора Петровича на Свету, и в её глазах плескалось такое детское, беспомощное непонимание, что у меня защемило сердце.
— Света? — прошептала мама. — Ты… ты хотела продать дачу?
— Я… — Света заметалась. — Мама, это не так! Я хотела… Я просто хотела узнать цену! На всякий случай! Если тебе лекарства понадобятся!
— Три двести за участок с домом? — перебил её Юра, даже не повышая голоса. — Это треть рыночной цены. Ты решила слить родительский дом за бесценок, чтобы закрыть кредитку и купить шубу?
— Это мои дела! — заорала сестра, понимая, что терять нечего. — Да! Продам! Потому что мне деньги нужны сейчас! А вы сидите на своих миллионах и жмотитесь! Мне 38 лет, я хочу жить нормально! Маме эта дача не нужна, она всё равно помрет скоро, а мне жить надо!
Виктор Петрович округлил глаза и попятился к двери.
— Я, пожалуй, пойду. В семейные разборки не лезу. Светлана… Некрасиво вышло.
Когда дверь за ним закрылась, Света стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Её лицо исказила гримаса ненависти.
— Довольна? — выплюнула она мне. — Унизила меня? Рада?
— Нет, Света, не рада, — я встала. — Мне стыдно. Стыдно, что мы с тобой из одной утробы.
— Пошла ты! — она схватила свою сумку. — Мама, ты видишь, что она творит? Она меня специально подставила!
Мама молча взяла папку с подготовленной дарственной и медленно, с хрустом, разорвала её пополам. Потом ещё раз. И ещё.
— Уходи, Света, — сказала мама тихо. Голос у неё не дрожал.
— Что? — сестра опешила. — Ты меня выгоняешь? На мороз? Родную дочь?
— Уходи, — повторила мама тверже. — И пока не научишься уважать семью, не возвращайся. Денег я тебе не дам. И дом не дам.
Света открыла рот, чтобы выплеснуть очередную порцию яда, но тут поднялся Юра. Он просто встал во весь рост, расправил плечи и подошел к ней. Он был выше её на голову и шире в два раза.
— Разговор окончен, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в переносицу. — Такси вызовешь сюда или до трассы прогуляешься?
— Я вас ненавижу! — взвизгнула сестра и вылетела в коридор.
Мы слышали, как она зло дёргает молнию на сапогах, будто сражается не с железкой, а с нами, как хлопает дверь, и как под её торопливыми шагами хрустит снег — сухо, обидно, окончательно.
Юра подошёл к окну и молча смотрел, как розовая фигурка быстро уменьшается и исчезает за воротами, словно её и не было — только эхо в прихожей да ком в горле.
— Не вернётся? — тихо спросил он.
— Месяц точно не увидим, — сказала я и крепче обняла маму. Она плакала беззвучно, уткнувшись мне в плечо, как будто хотела спрятаться от всего сразу. — А потом придёт, как ни в чём не бывало.
Я провела ладонью по маминой спине и заставила себя говорить ровно, чтобы не распасться вместе с ней. — Мам, документы на дачу ни на кого оформлять не надо. Не в бумагах дело. Дача — ваша с папой, и так будет. Просто давай договоримся: ты будешь жить долго. Очень долго. А мы… мы рядом.
Я наклонилась к её виску и прошептала, уже не для порядка, а потому что иначе нельзя: — Мамочка, я тебя люблю. Слышишь? Люблю. И всё будет хорошо.
— Спасибо, Юрочка, спасибо, Таня, — всхлипывала мама. — Я ведь правда поверила… Думала, ей воздух нужен…
— Ей воздух нужен, Мария Юрьевна, — кивнул Юра, наливая маме свежего чая. — Только не дачный, а тот, который трудом зарабатывается. Он самый чистый.
Мы сидели в тишине. Огонь в камине потрескивал, пожирая дрова, как правда пожирает ложь — быстро, ярко и оставляя после себя только чистое тепло.
В жизни всегда так: кто-то строит дом, вкладывая душу, а кто-то приходит с рулеткой, чтобы измерить, сколько этот дом стоит на разбор. Но есть один нюанс, который такие "оценщики" забывают: фундамент держится не на бетоне, а на порядочности.
На утро мама молча собрала сумку, взяла документы и ключи. Мы заперли дачу, сели в машину и уехали в город. Довезли её до квартиры, поднялись, поставили сумку.
— Замки поменяем, — спокойно сказала мама.
Юра кивнул.
У мамы мигнул телефон. Сообщение от Светы: «Мам, ты где? Мне срочно. Это важно».
Мама посмотрела на экран и не ответила.
Я поняла: это не финал. Это просто короткая передышка — как тишина перед тем, как тонкий лёд снова треснет под знакомыми шагами.