Октябрь 1982 года. Подмосковье. Лес в районе Николиной Горы окутан плотным липким туманом, который, кажется, глушит любые звуки. Здесь, вдали от шумных проспектов столицы, даже птицы поют неохотно, словно боясь нарушить чей-то зловещий покой.
В это промозглое утро лес пах не только прелой листвой и сыростью. Чуткий нос старого грибника Матвея, прошедшего всю войну от Сталинграда до Берлина, уловил другой запах. Едва уловимый, но такой знакомый и страшный. Сладковатый, приторный душок смерти.
Матвей раздвинул колючие ветви ельника и замер. То, что он увидел перед собой, не укладывалось в голове. Посреди гнилого болота, накренившись на левый бок, чернела лакированная крыша автомобиля. Это была не просто машина. Это была «Волга» ГАЗ-24. Чёрная. Блестящая даже под слоем болотной тины, недосягаемая мечта любого советского гражданина. Символ власти, статуса и вседозволенности.
Номерной знак, наполовину скрытый грязной жижей, начинался с букв «МОС». Матвей знал эти серии. На таких машинах ездили не простые работяги и даже не директора заводов. Это были машины тех, кого в народе шёпотом называли «небожителями». Дети министров, партийная элита, те, кому закон был не писан.
Старик сделал шаг вперёд, сапог с хлюпаньем ушёл в трясину. Он подошёл ближе, вглядываясь в тонированные стёкла, которые сейчас напоминали мёртвые глаза. Дверь со стороны водителя была приоткрыта. Матвей заглянул внутрь и тут же отшатнулся, перекрестившись дрожащей рукой.
В салоне, пахнущем дорогой кожей и французским парфюмом, сидели трое. Молодые парни, почти мальчишки. На них были фирменные джинсы «Монтана» и кожаные куртки, которые стоили как годовая зарплата инженера. Но сейчас эти вещи не имели значения. Их лица. Это были не лица людей, погибших в аварии. Это были маски застывшего животного ужаса. Рты открыты в безмолвном крике. Глаза вытаращены так, будто перед смертью они увидели самого дьявола.
Водитель вцепился в руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели и прорвали кожу. На заднем сиденье один из парней пытался закрыться руками, словно от удара невидимого хлыста. Никаких следов огнестрельных ранений, никакой крови. На первый взгляд, только чистый, концентрированный страх, от которого, казалось, даже воздух в машине стал ледяным.
Но самое странное ждало Матвея не внутри, а снаружи. На капоте «Волги», прямо по центру, лежал предмет, чужеродный для этой картины роскоши и смерти. Голубой берет, десантный, потрёпанный, выгоревший на южном солнце с аккуратно подшитой подкладкой. Он был мокрым, но не от дождя. Берет был насквозь пропитан тёмной, густой жидкостью — кровью. И лежал он так аккуратно, словно кто-то специально оставил его здесь как подпись, как визитную карточку или как приговор.
---
Милиция приехала быстро. Слишком быстро для обычного вызова. Район оцепили люди в штатском. Грибника увезли на чёрной машине, строго-настрого запретив открывать рот. Следователь по особо важным делам Виктор Петрович, видавший на своём веку всякое, закурил «Беломор», глядя на извлечённые тела. Он узнал их. Конечно, он их узнал.
Стас, сын генерала МВД. Игорь, племянник секретаря обкома. И Валера, сын директора главного столичного универмага. Золотая молодёжь. Хозяева жизни, которые считали Москву своей игровой площадкой. Кто посмел? Кто рискнул поднять руку на тех, кого охраняла сама система?
Виктор Петрович поднял с капота окровавленный берет. Он был тяжёлым. Тяжёлым от крови и от той ненависти, которая веяла от этой улики. Следователь понимал: это не просто убийство. Это казнь. Показательная, жестокая и спланированная с пугающей точностью. Тот, кто это сделал, не боялся ни милиции, ни КГБ, ни чёрта лысого. Тот, кто это сделал, сам был хищником, для которого эти лощёные мальчики стали просто дичью.
Лес молчал, храня тайну последней ночи этих троих, но в воздухе повис немой вопрос, от которого мороз шёл по коже. Что такого могли сотворить эти богатые мальчики, чтобы заслужить столь страшную смерть? И кто этот безымянный палач, решивший вершить правосудие своими руками в обход закона?
---
Чтобы понять финал этой страшной истории, нам нужно отмотать время назад, ровно на одну неделю, в тот день, когда судьба свела в одной точке вседозволенность элиты и чистоту простой девушки, запустив обратный отсчёт кровавого маятника судьбы.
---
Москва. За семь дней до того, как грибник Матвей найдёт страшную находку в болоте. Вечер пятницы в столице Советского Союза всегда делился на два параллельных мира, которые никогда не должны были пересекаться. В одном мире, пахнущим выхлопными газами дешёвых автобусов и жареными пирожками, спешили домой уставшие работяги. В другом мире, сияющем огнями хрустальных люстр и пахнущим дорогим коньяком «Камю», жизнь только начиналась.
Ресторан «Прага» на Арбате. Попасть сюда простому смертному было сложнее, чем полететь в космос. Но для троих парней, сидевших за лучшим столиком у окна, двери открывались не руками швейцара, а страхом перед их фамилиями.
В центре компании вальяжно развалился Стас, 22 года, студент МГИМО, сын генерала МВД. Он небрежно стряхивал пепел «Мальборо» прямо на белоснежную скатерть, зная, что официант тут же подбежит и с улыбкой всё уберёт. Стас был красив той порочной, холодной красотой, которая бывает у людей, никогда не слышавших слова «нет».
Рядом с ним, подливая в бокалы дефицитный алкоголь, сидел Валера, сын директора главного универмага страны. На нём была джинсовая куртка, за которую на чёрном рынке давали три зарплаты инженера. Третьим был Игорь, племянник видного партийного чиновника, скользкий и вертлявый, выполнявший роль придворного шута при короле Стасе.
— Скучно! — протянул Стас, лениво ковыряя вилкой в тарелке с чёрной икрой. — В «Берёзку» завезли новые видики, а отец привёз японскую кассету. Скучно. Бабы эти, все на одно лицо. Улыбаются, как куклы, только и ждут, чтобы я им шмотки подарил. Хочется чего-то настоящего, живого, чтобы визжало, сопротивлялось.
Валера пьяно хихикнул, его лицо лоснилось от жирной еды и самодовольства.
— Так поехали в общагу ИнЖА, Стас. Там первокурсницы, свежак. Любую пальцем поманишь, сама в машину прыгнет. Ты же знаешь магию чёрной «Волги».
— Нет, — отрезал Стас, и в его глазах блеснул недобрый огонёк. — Те тоже продажные. Они цену себе знают. А я хочу охоту. Помните, как в прошлом году на даче? Вот тогда был адреналин.
Пока золотая молодёжь решала, как убить вечер, на другом конце проспекта, под мелким осенним дождём, стояла Лена. Ей было девятнадцать. Тоненькая, в стареньком, но аккуратном пальто, перешитом из маминого, она была похожа на героиню книг Тургенева, чудом попавшую в жёсткий ритм 80-х. Лена не знала вкуса чёрной икры. Она знала запах хлорки, потому что каждый вечер после лекции в педагогическом помогала маме мыть полы в школе, чтобы заработать лишнюю копейку. Мать растила её одна, надорвав здоровье на двух работах, и Лена берегла её, как зеницу ока.
В тот вечер автобус опаздывал. Лена зябко куталась в шарф, прижимая к груди сумку с конспектами. Она думала об Андрее. Её жених, простой и честный парень, писал письма из Афганистана. Он обещал вернуться к первому снегу. Лена улыбнулась своим мыслям, представляя, как они пойдут в ЗАГС, как она наденет белое платье. Она была такой чистой и наивной в своих мечтах, что казалась светлым пятном на фоне серой московской слякоти. Она не знала, что за ней уже наблюдают.
Чёрная «Волга» ГАЗ-24 медленно, словно акула в мутной воде, ползла вдоль тротуара. Стекла были наглухо тонированы, ещё одна привилегия элиты. Внутри салона играла западная музыка, заглушая шум дождя.
— Смотри, Стас! — Игорь ткнул пальцем в стекло. — Вон та, на остановке. Серая мышь. Стоит, дрожит. Никакой косметики. Пальто совковое. Чистый лист.
Стас прищурился.
— Он любил таких. Не испорченных, гордых, недотрог. Ломать таких было для него особым извращённым удовольствием. Это давало ему чувство безграничной власти — взять чистое существо и втоптать его в грязь, доказать, что в этом мире нет ничего святого, что нельзя купить или взять силой.
— Тормози! — скомандовал он водителю.
Машина плавно подкатила к остановке, обдав Лену брызгами из лужи. Девушка отшатнулась, прижав сумку сильнее. Стекло передней двери бесшумно поползло вниз. Из тёплого, пахнущего кожей нутра на неё смотрели три пары глаз. В них не было интереса или симпатии. В них был холодный расчёт мясника, выбирающего кусок помягче.
— Девушка, вас подвести? — голос Стаса звучал бархатно, но в нём слышались металлические нотки приказа. — Погода нелётная, промокните. А у нас тепло, музыка.
— Нет, спасибо, я автобус жду, — тихо ответила Лена, отводя взгляд. Инстинкт самосохранения, тот самый, что есть у лани при виде волка, кричал ей: «Беги!»
— Да брось ломаться! — вмешался Валера, перегибаясь с заднего сиденья. — Ты хоть знаешь, кто мы? В такую тачку сесть — честь для такой, как ты! Садись, прокатим с ветерком, шампанским угостим!
Лена сделала шаг назад, оглядываясь по сторонам. Остановка была пуста. Редкие прохожие спешили мимо, пряча лица в воротники. Никто не хотел связываться с людьми из «Чёрной Волги».
— Я сказала нет, — твёрже произнесла она, и это «нет» стало спусковым крючком.
Стас усмехнулся. Усмешка эта была страшной. Она обещала боль.
— Ребята, дама просто стесняется. Надо помочь даме принять правильное решение. Валера, Игорь, пригласите девушку.
Двери машины распахнулись. Двое парней вышли под дождь. Они двигались уверенно, по-хозяйски, зная, что им ничего не будет. Лена попятилась, но уперлась спиной в холодное стекло афишной тумбы. Бежать было некуда. Мир вокруг сузился до размеров чёрного капота и ухмыляющихся лиц, приближающихся к ней. В этот момент она ещё надеялась, что это шутка, дурной сон. Она не знала, что её жизнь, какой она её знала, закончилась ровно в ту секунду, когда хищники выбрали её своей жертвой. Охота началась.
Звук захлопнувшейся двери чёрной «Волги» прозвучал для Лены как удар молотка, забивающего последний гвоздь в крышку гроба. Этот глухой, тяжёлый звук отрезал её от внешнего мира, от дождя, от надежды. Секунду назад она была студенткой педагогического института, мечтающей о свадьбе, а теперь стала пленницей в кожаном салоне, пропитанном запахом дорогого табака и чужого хищного вожделения.
Она попыталась закричать, вложив в этот крик весь свой ужас, но широкая, пахнущая коньяком ладонь Валеры грубо впечатала её голову в спинку сиденья. Самое страшное произошло в тот момент, когда машина только трогалась. Лена увидела через тонированное стекло мужчину на остановке. Интеллигентного вида, в очках и шляпе. Их взгляды встретились. Она молила его о помощи одними глазами. Она билась в стекло, как птица в клетке. Мужчина всё видел. Он видел, как её заталкивали, как она упиралась ногами в асфальт. Но потом его взгляд скользнул ниже, на номерной знак с буквами «МОС». И в ту же секунду в глазах интеллигента погас свет совести. Он просто отвернулся, поправил воротник плаща и сделал вид, что изучает расписание автобусов.
---
В Советском Союзе люди знали: если видишь чёрную «Волгу» с такими номерами, лучше ослепнуть и оглохнуть, иначе сам исчезнешь. Машина рванула с места, вдавив Лену в сиденье. Стас, сидевший спереди, обернулся. На его губах играла та самая улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Он включил магнитолу на полную громкость. Из динамиков ударили весёлые ритмичные басы «Бонни М». Эта жизнерадостная диско-музыка создавала чудовищный контраст с тем, что происходило на заднем сиденье.
— Ну что ты дрожишь, как осиновый лист? — лениво протянул он, открывая бутылку советского шампанского. Пробка хлопнула, пена брызнула на дешёвое пальто Лены. — Мы же просто хотим повеселиться. Ты должна радоваться. Знаешь, сколько баб мечтают оказаться на твоём месте?
Они везли её не в лес. Лес — это для черни. Элита развлекалась с комфортом. Через сорок минут бешеной гонки по мокрому шоссе «Волга» свернула к элитному посёлку. Здесь, за высокими зелёными заборами, жили те, кто управлял страной. КПП с охраной, шлагбаум взлетел вверх, едва завидев знакомую машину. Никто не спросил, кто эта девушка, почему она плачет и почему у неё разорван воротник. Охранник лишь козырнул. Система охраняла покой своих хозяев, не задавая лишних вопросов.
Дача генерала напоминала дворец. Двухэтажный особняк, скрытый в глубине соснового бора. Здесь было тихо. Так тихо, что Лена слышала, как стучит её собственное сердце — быстро, загнанно, готовое разорваться. Её выволокли из машины и потащили в дом. Ноги не слушались. Она спотыкалась, падала коленями на холодную брусчатку, но сильные руки рывком поднимали её и тащили дальше.
— Пожалуйста, отпустите, моя мама! — шептала она пересохшими губами, но эти слова только раззадоривали их. Для них её мольбы были приправой, делающей блюдо острее.
Внутри пахло полированным деревом и застоем. Огромная гостиная с камином, шкуры медведей на полу, хрусталь в сервантах. Они швырнули её на ковёр. Валера, тяжело дыша, сорвал с неё пальто. Ткань затрещала.
— Фу, совдеп! — скривился Игорь, пинаю её старенькую сумку с конспектами. — Стас, ты посмотри на это бельё, штопанное, как у моей бабки!
Они смеялись. Этот смех был страшнее ударов. Они не просто хотели её тело. Они хотели унизить её суть, растоптать её человеческое достоинство, показать ей, что она грязь под их ногами.
Стас подошёл к бару, налил себе полный стакан виски, не разбавляя, сделал глоток и подошёл к Лене. Он присел на корточки, взял её за подбородок и с силой повернул лицо к себе. В его глазах была пустота. Чёрная, бездонная пустота, в которой не было ни капли жалости.
— Сейчас мы сыграем в игру, — тихо сказал он. — Ты будешь послушной куклой. Если будешь кричать, мы тебя сломаем. Если будешь молчать, может быть, останешься жива. Выбор за тобой, Золушка.
То, что происходило дальше, Лена помнила урывками, словно сквозь мутную пелену бреда. Боль, стыд, отвращение. Всё слилось в один бесконечный кошмар. Она перестала быть человеком. Она стала вещью, игрушкой в руках пресыщенных зверей. Они передавали её друг другу, как эстафетную палочку, упиваясь своей безнаказанностью. Они заставляли её пить водку, когда она отказывалась. Лили ей в горло. Они смеялись над её слезами.
В какой-то момент, когда боль стала невыносимой, сознание Лены сжалилось над ней. Внутри неё что-то щёлкнуло и погасло. Девочка, которая мечтала о свадьбе и учила детей в школе, умерла на этом дорогом персидском ковре. Осталось только тело. Пустая оболочка, которая смотрела в потолок сухими стеклянными глазами, пока трое подонков праздновали свою победу над беззащитностью.
За окном шумели сосны, древние, высокие деревья, которые видели многое, но молчали. Они не могли защитить её. Никто не мог. В эту ночь в генеральской даче умер не один человек. В эту ночь там умерла вера в справедливость. И когда под утро пьяные и уставшие они потеряли к ней интерес, Лена лежала в углу, сжавшись в комок, и даже не плакала. Слёз больше не было. Была только чёрная, холодная ненависть, которая начинала расти где-то в глубине её истерзанной души.
---
Свет красных габаритных огней чёрной «Волги» растворился в дождевой пелене, оставив после себя лишь запах сгоревшего бензина и липкое ощущение тотального одиночества. Лену выбросили из машины на обочине Киевского шоссе, словно мешок с мусором. Она лежала в грязной луже под ледяным октябрьским ливнём и не могла пошевелиться. Тело болело так, словно по нему проехал каток, но душа болела ещё сильнее.
Рядом с ней, в грязь, упали скомканные бумажки. Двадцать пять рублей пятерками. Огромные деньги для студентки, на которые можно было жить две недели. Стас швырнул их ей в лицо на прощание со словами: «На такси, Золушка, и купи себе нормальное бельё». Эти деньги жгли кожу сильнее, чем пощёчина. Это была плата за её уничтоженную жизнь.
Она не помнила, как добралась домой, шла по обочине, шатаясь, как пьяная, не замечая сигналящих грузовиков. В голове билась только одна мысль — смыть с себя эту грязь, смыть запах чужого одеколона, липкие прикосновения, смех.
Когда она вошла в маленькую квартирку на окраине, её мать, Клавдия Ивановна, уронила тарелку. Звон разбитого фарфора прозвучал как выстрел. Увидев дочь в разорванной одежде, с синяками на шее и пустыми, мёртвыми глазами, женщина всё поняла без слов. Тот звериный вой, который издала мать, прижимая к себе истерзанное дитя, был слышен, наверное, на весь подъезд.
Утром они пошли в милицию. Клавдия Ивановна, простая женщина с мозолистыми руками, верила в советский закон. Она верила, что милиция бережёт, что зло будет наказано. В отделении пахло кислым табаком и казённой безнадёжностью. Дежурный лениво записал данные и отправил их к следователю.
Капитан Сорокин, грузный мужчина с одутловатым лицом, сначала слушал внимательно. Он даже цокал языком и хмурил брови, записывая показания Лены. Но ровно до того момента, пока она не назвала фамилии. Как только прозвучала фамилия генерала МВД, ручка в руке капитана замерла. Воздух в кабинете стал тяжёлым, почти вязким.
Сорокин медленно поднял глаза на Лену. В этих глазах больше не было участия. Там появился страх. Животный страх маленького человека перед системой. Он молча отложил ручку, достал из пачки папиросу, закурил и выпустил дым прямо в лицо заплаканной девушки.
— Ты что же это, милая, удумала? — голос его стал вкрадчивым, но холодным, как сталь наручников. — Клеветать на уважаемых людей решила? Сын генерала, племянник секретаря обкома. Ты хоть понимаешь, на кого рот разеваешь?
Клавдия Ивановна вскочила со стула, её лицо пошло красными пятнами.
— Товарищ капитан, да вы что? Они же звери! Посмотрите на девочку, снимайте побои, пишите протокол!
Сорокин ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница.
— Сядь, мать! — рявкнул он. — Побои? А кто докажет, откуда они? Может, она сама упала или подралась с хахалем? А может, она валютная проститутка, которая цену не поделила с клиентами? Знаешь, что бывает за валютные махинации и проституцию? Статья. И поедет твоя дочка не в институт, а лес валить в Мордовию.
Лена сидела, опустив голову. Она слышала каждое слово, и каждое слово вбивало в неё понимание страшной истины: «Правды нет. Закона нет. Есть только право сильного».
— Забирай заявление, — уже тише, почти по-дружески, — сказал капитан, наклоняясь к ним через стол. — Забудьте. Нет этого дела. И не было никогда. Ребята погуляли, с кем не бывает, дело молодое. А вы, если жизнь себе ломать не хотите, сидите тихо. У генерала руки длинные, вас в порошок сотрут, и фамилию не спросят. Вон отсюда.
Они вышли из отделения, как оплёванные. На крыльце стояла та самая «Волга». За рулём сидел водитель Стаса и, ухмыляясь, смотрел на них. Он знал. Все они знали. Круговая порука хищников. Клавдия Ивановна плакала, проклиная власть, небо и землю, но Лена молчала. В ней что-то окончательно сломалось. Мир, в котором она жила, рухнул, обнажив свой гнилой каркас. Оказалось, что доброта, честность, скромность — это не добродетели, это слабость, за которую наказывают.
Вечером, когда мать, напившись валерьянки, забылась тяжёлым сном, Лена зашла в ванную. Она набрала полную ванну горячей воды, зеркало запотело, скрывая её отражение, которое она теперь ненавидела. Она смотрела на свои руки и видела на них грязь, которую не смыть мылом. Грязь унижения. Она достала из аптечки бритву отца, который умер пять лет назад. Лезвие холодно блеснуло в свете тусклой лампочки.
Лена не хотела умирать. Она просто хотела, чтобы перестала болеть. Чтобы выключился этот бесконечный фильм ужасов, который крутился у неё перед глазами. Ухмылка Стаса, запах коньяка, боль, смех, презрение следователя. Она опустила руку в воду. Лезвие коснулось тонкой кожи на запястье. В этот момент она не думала о женихе Андрее, который писал ей нежные письма из Кандагара. Она думала, что делает всем одолжение. Испорченная вещь должна быть утилизирована.
Первая капля крови упала в воду, расплываясь красивым красным цветком. За ней вторая. Лена закрыла глаза, ожидая темноты. Но судьба, эта жестокая сценаристка, не дала ей уйти так просто. У неё были на эту девушку другие планы. Планы, в которых смерть была бы слишком лёгким избавлением.
В ту самую минуту, когда лезвие бритвы коснулось запястья Лены, в прихожей раздался звонок. Настойчивый, громкий, требующий жизни. Клавдия Ивановна, мать Лены, проснулась от этого звука, выбила дверь в ванную и успела вытащить дочь из кровавой воды до того, как тьма забрала её окончательно. Врачи скорой, уставшие и циничные, зашили вены, буркнув что-то про дурную молодёжь, и уехали. Лена осталась жить. Но это была не жизнь. Это было существование призрака в теле человека. Она лежала в своей комнате, отвернувшись к стене, и молчала. Три дня тишины, от которой в квартире звенела посуда.
А на четвёртый день на Казанский вокзал прибыл поезд «Ташкент — Москва». Из плацкартного вагона, пропахшего потом, углём и дешёвым табаком, на перрон сошёл парень. Ему было двадцать три, но глаза у него были, как у столетнего старика. Андрей Горелов, сержант разведроты ВДВ. Он вернулся. Комиссован по ранению, осколок душманской мины навсегда оставил его хромым, но живым. На груди, под выцветшей афганкой, тускло поблескивала медаль «За отвагу». В вещмешке — нехитрый дембельский скарб и подарки для любимой.
Андрей вдохнул сырой московский воздух. После пыльного, раскалённого Кандагара этот воздух казался нектаром. Он думал, что ад остался там, за рекой, там, где парни сгорали заживо в броне, где воду пили из луж, где смерть караулила за каждым камнем. Он думал, что вернулся в рай, в мирную светлую Москву, где по утрам дворники метут листву, а из окон пахнет яичницей.
Он купил букет осенних астр у метро, последние цветы перед зимой. Он хромал к знакомой пятиэтажке, и сердце его стучало в рёбра, как птица. Он представлял, как Лена откроет дверь, как ахнёт, как он подхватит её на руки.
Дверь открыла Клавдия Ивановна. Андрей улыбнулся своей самой широкой, самой счастливой улыбкой.
— Здравствуйте, мама! Принимайте солдата! А где Ленка? Спит ещё, соня?
Но улыбка сползла с его лица, как старая кожа, когда он увидел глаза матери. Они были красными, опухшими, полными такого беспросветного горя, какой он видел только у афганских женщин, оплакивающих сыновей на руинах кишлаков. Она не сказала ни слова, просто отступила в сторону, пропуская его в темноту коридора.
В комнате пахло лекарствами, валерьянкой, йодом и чем-то ещё тяжёлым, больничным. Шторы были задернуты. Андрей подошёл к кровати.
— Лена! — тихо позвал он. — Лена! Это я! Я вернулся! Живой!
Фигура под одеялом шевельнулась. Лена медленно повернулась к нему. Андрей отшатнулся. Это была не его Лена. Та цветущая, смешливая девчонка, которую он провожал два года назад, исчезла. Перед ним лежала старуха в теле девушки. Кожа серая, под глазами чёрные провалы, губы искусаны в кровь. Но страшнее всего был взгляд. В нём не было радости узнавания, в нём был только животный страх. Она сжалась в комок, натянув одеяло до подбородка, и Андрей увидел бинты. Свежие, пропитанные сукровицей бинты на обоих запястьях.
— Кто? — только и смог выдохнуть он. Голос его сел, стал хриплым, чужим.
Клавдия Ивановна, рыдая в дверях, рассказала всё. Сбивчиво, глотая слёзы, она вывалила на него эту страшную правду. Про чёрную «Волгу», про дачу, про то, как Лену ломали три дня. Про следователя, который смеялся им в лицо. Про генерала, который прикрыл сыночка. Про то, как Лена хотела уйти, потому что чувствует себя грязной.
Андрей слушал молча. Он не кричал, не бил кулаками в стену. Он просто застыл, превратившись в камень. Пока мать говорила, в нём происходила страшная метаморфоза. Весёлый парень Андрей, который привёз невесте духи и мечтал о свадьбе, умер прямо здесь, у кровати любимой. Его место занял сержант Горелов, тот самый, который полз три километра с перебитой ногой, таща на себе раненого командира, тот самый, который научился убивать врага тихо, без выстрела, одним движением ножа.
Война не закончилась, она просто переехала. Душманы сменили чалмы на джинсы «Монтана», а ишаков — на чёрные «Волги». Но суть осталась прежней. Они были врагами. А с врагами разговор короткий.
Андрей сел на край кровати. Лена дрожала. Он, осторожно, боясь причинить боль, взял её за руку, выше забинтованного запястья.
— Они тебя не сломали, Лена! — тихо сказал он. — Они сломали себя. Просто они этого ещё не поняли.
Он встал и пошёл в коридор. Его хромота исчезла. Движения стали плавными, экономными, хищными. Он открыл свой армейский вещмешок. На дне, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал трофей. Тяжёлый десантный нож с наборной рукояткой из плексигласа. Сталь хищно блеснула в полумраке прихожей. Это был не кухонный ножик, это было орудие профессионала. Андрей провёл пальцем по лезвию. Бритвенная острота.
— Андрюша, ты куда? — испуганно спросила мать, увидев его лицо. Оно было спокойным. Пугающе спокойным.
— В милицию! — солгал он. — Попробую ещё раз поговорить со следователем.
Но Клавдия Ивановна поняла, что никакой милиции не будет. В глазах будущего зятя она увидела тот самый холодный огонь, который сжигает города. Андрей вышел из подъезда. Астры он оставил в квартире. Они там были не нужны. Там пахло смертью. Он направился не в отделение. Он пошёл в гаражный кооператив, где у его старого друга, тоже афганца, стоял мотоцикл. В голове у него уже складывался план. Чёткий, выверенный, как боевая операция. Ему не нужны были их показания, ему не нужен был суд, который продаётся за генеральские погоны. Он сам станет судом. Судом присяжных, судьёй и палачом в одном лице.
В тот вечер Москва жила своей обычной жизнью. Люди спешили в кино, смеялись, стояли в очередях за колбасой. А по улицам, прихрамывая, шёл человек, который нёс в себе войну. Он шёл искать тех, кто украл у него жизнь. И он знал, он их найдёт. Потому что охотник всегда чувствует запах падали, даже если она пахнет французским парфюмом. Операция «Возмездие» началась.
Москва — огромный муравейник, в котором легко затеряться. Для обычного человека это минус, для разведчика — главное оружие. Андрей стал тенью. Он перестал быть тем парнем, которого знали соседи. Он превратился в функцию, в живой инструмент слежки. Его хромота, которая ещё вчера мешала ходить, теперь стала частью маскировки. Кто обратит внимание на сутулого инвалида в потрёпанной куртке, который часами сидит на лавочке у подъезда элитного дома на Кутузовском проспекте, читая газету «Труд»? Никто. Для сильных мира сего такие люди просто часть пейзажа, как урны или фонарные столбы.
Три дня Андрей изучал их жизнь, и эти три дня стали для него пыткой похуже афганского плена. Он видел, как они живут. Он видел, что в их мире ничего не изменилось. Солнце для них светило также ярко, шампанское было таким же холодным, а девушки такими же доступными. Стас, главный палач Лены, на следующий же день после преступления покупал в «Берёзке» импортные джинсы, смеясь с продавщицей. Валера, сын директора универмага, жрал эклеры в кафе, вытирая жирные пальцы о салфетку, и лицо его лоснилось от сытости. Игорь, племянник партработника, катал на отцовской «Волге» очередную первокурсницу.
Андрей смотрел на них через прицел своей ненависти и понимал одну страшную вещь. Они не помнят. Для них Лена была просто эпизодом, скучным вечером, о котором они забыли, как забывают о выпитой бутылке кефира. Они не мучились совестью, им не снились кошмары. Эта беспечность, эта чудовищная нормальность их бытия бесила Андрея больше всего. Если бы они боялись, если бы прятались, он, может быть, просто убил бы их, быстро и безболезненно. Но они наслаждались жизнью, и тогда Андрей решил: смерть нужно заслужить. Сначала они должны пройти через ад, тот самый ад, в который они окунули его невесту.