Степан отложил ложку с таким трагическим видом, будто подписывал мне смертный приговор, и, набрав в грудь побольше воздуха изрёк:
— Леся, это всё не то. В котлетах нет… души. Вот мама говорит, что ты фарш «мучаешь» блендером. А надо ручками, ручками! И вообще, мы как-то неправильно живём. Расхлябанно. Мама лучше знает, как держать дом в тонусе.
Алина Сергеевна, наша гостья из «глубинки», прибывшая «на зимовку» и оккупировавшая диван в гостиной уже третий месяц, победоносно кивнула. Её лицо в этот момент напоминало лицо генералиссимуса, принимающего капитуляцию вражеской армии.
— Истинно, Стёпушка. Женщина нынче ленивая пошла. Роботы-пылесосы, мультиварки… Тьфу! Энергия застаивается. Мужик оттого и чахнет.
Я посмотрела на своего «чахнущего» мужа. Девяносто килограммов живого веса, румянец во всю щёку и способность спать по двенадцать часов в выходные. Чахнет он, бедняга. Как фикус без полива.
Полина, моя двенадцатилетняя дочь, оторвалась от планшета и, поправив очки, заметила:
— Бабуль, папа чахнет только когда Wi-Fi падает. А энергия застаивается, потому что кто-то на диване лежит, а не в спортзале.
— Цыц! — гаркнул Степан, но как-то неуверенно. — Мать дело говорит! Я хочу, чтобы мы попробовали жить… по традициям. Как мама скажет.
В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Я улыбнулась так широко, что у Алины Сергеевны дернулся глаз.
— Отличная идея, любимый! — просияла я. — Объявляю неделю «Маминого Устава». С этой секунды я умываю руки. Алина Сергеевна, командуйте парадом. Степан жаждет жить по правилам предков.
Степан расплылся в улыбке, предвкушая райскую жизнь. Наивный. Он напоминал индюка, который с гордостью идёт на День Благодарения, думая, что он там — почётный гость, а не главное блюдо.
Утро первого дня началось не с кофе. Оно началось в 5:30 утра.
Грохот кастрюль на кухне.
— Вставайте, лежебоки! — голос свекрови звенел, как пионерский горн. — Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! Завтрак на столе!
Степан, похожий на помятую панду, вполз на кухню.
— Мам, а где кофе? — прохрипел он, тыкая пальцем в кнопку кофемашины.
— Не смей! — Алина Сергеевна грудью закрыла аппарат. — Это бесовская машина! Вкус жжёной пластмассы. Я тебе цикорий заварила. С молочком. Полезно для сосудов!
Степан уставился на чашку с мутной жижей.
— Но я не проснусь без эспрессо… — заныл он.
— Степочка, — вмешалась я, бодро попивая кипяточек (я тоже играла роль), — мама же лучше знает. Кофеин вымывает кальций. Пей корни лопуха, то есть, цикорий. Ты же хотел «как раньше».
Степан сделал глоток, скривился, будто лизнул лимонную корку, но под строгим взглядом матери проглотил.
— Вкусно… — выдавил он, словно признавался в измене под дулом пистолета.
Полина, выйдя на кухню в школьной форме, оценила обстановку, молча взяла яблоко и направилась к двери.
— А каша?! — возмутилась бабушка. — Овсянка на сале! Для силы!
— Бабуль, — Полина обернулась у порога, — сила в ньютонах, а в этой каше только холестерин и детские травмы папы. Я в школе поем.
Алина Сергеевна схватилась за сердце:
— Хамка! Вся в мать!
— Спасибо за комплимент, — я сделала книксен. — Степан, ешь кашу. Мама старалась, душу вкладывала. И сало. Много сала.
Степан давился, но ел. Он выглядел как сапёр, который не может бросить разминирование на полпути.
Вечер того же дня.
Степан вернулся с работы злой и голодный.
— Леся, рубашка! — заорал он из спальни. — Почему она стоит колом?! Я шею натёр до крови!
В комнату вплыла Алина Сергеевна, сияя от гордости:
— Это я накрахмалила! По старинке, в картофельном отваре. Зато воротничок хрустит, как у порядочного человека. А то ходишь в своих мягких тряпках, как этот… хипстер.
— Мам, я IT-директор! — взвыл Степан. — Я сегодня на совещании головой повернуть не мог, сидел как истукан. Надо мной ржали!
— Смеётся тот, кто смеётся последним, — назидательно подняла палец свекровь. — Зато вид солидный. И вообще, Степан, ты слишком много тратишь. Я тут посмотрела ваши счета…
Она достала блокнот. Я скрестив руки на груди, и приготовилась к шоу.
— Зачем платить за клининг? Леся что, безрукая?
— Леся работает и зарабатывает больше меня, — буркнул Степан, пытаясь расстегнуть "деревянную" пуговицу.
— Неважно! Баба должна шуршать по дому. И вот ещё — доставка еды. Это же отрава! Я вам на ужин холодец сварила. Из ножек. Свиных.
Полина, делавшая уроки в гостиной, громко уточнила:
— Из тех, что с копытами и шерстью? Я видела их в мойке. Они выглядели так, будто пытались сбежать, но не успели.
— Еда должна быть сытной! — отрезала бабушка. — Садись, Степа.
Ужин был эпичным. Дрожащая серая масса на тарелке Степана смотрела на него с немым укором. Я себе и Полине заказала поке, но съели мы его в машине, пока ехали с кружка. Дома мы заявили, что «сыты духовной пищей».
Степан ковырнул холодец.
— Мам, а горчицы нет?
— Вредно для желудка. Ешь так. Натурпродукт!
Муж бросил на меня взгляд побитой собаки.
— Лесь… может, пиццу?
— Степан! — я сделала страшные глаза. — Ты что? Это же химия! Мама варила это шесть часов. Она газ экономила, варила на маленьком огне. Ты не ценишь заботу? Ешь, дорогой. Станешь сильным, как…
— Как трактор? — подсказала Полина.
— Как богатырь, — закончила я.
Степан ел. С каждым куском его вера в «мамину мудрость» таяла, как этот самый холодец в тепле. Он выглядел как человек, жующий собственные принципы — вязкие и безвкусные.
Апогей наступил на третий день.
Степан пришёл домой раньше времени. Алина Сергеевна в этот момент проводила ревизию его гардероба. На полу лежала гора его любимых худи и джинсов.
— Что происходит? — Степан замер на пороге.
— Я выбрасываю этот срам, — заявила мама, запихивая в мусорный пакет его любимую толстовку с логотипом рок-группы. — Мужчина в сорок лет не должен ходить как подросток. Я на рынке купила тебе брюки и толстый свитер. Носи!
— Мама, они мне малы на два размера! — взревел Степан.
— Ничего, втянешь живот! Зато шерсть натуральная, собачья. От радикулита!
Тут Степан совершил ошибку. Он решил проявить характер не в ту сторону.
— Леся! Почему ты это допустила?! Ты жена или кто?
Я спокойно оторвалась от книги:
— Степа, я всего лишь следую твоей инструкции. Мама лучше знает стиль. Она сказала, что в худи ты похож на мешок с картошкой. А в собачьем свитере будешь похож на…
— На облезлого пуделя? — невинно предположила Полина.
— На солидного мужчину, — закончила я. — Надевай. Мама старалась.
Степан побагровел. Он схватил пакет у матери.
— Отдай! Это мои вещи!
— Я лучше знаю! — визжала Алина Сергеевна, вцепившись в рукав мёртвой хваткой. — Ты подкаблучник! Это она тебя научила матери перечить?
В этот момент раздался треск. Любимая толстовка Степана не выдержала накала страстей и треснула по шву.
Наступила тишина. Слышно было только, как тикают часы и как скрипят зубы моего мужа.
— Вон, — тихо сказал Степан.
— Что? — не поняла мама.
— Вон из моего шкафа! И… мама, поезжай домой.
— Ой, сердце! Валидол! Скорую! — стонала она.
Я подошла к ней, взяла со стола капустный лист (остатки вчерашнего салата) и с размаху приложила ей ко лбу.
— Леся, ты что?! — опешил Степан.
— Тсс, — я приложила палец к губам. — Мама сама говорила: таблетки — это химия, а капуста вытягивает всю хворь. Сейчас полегчает. Правда, Алина Сергеевна?
Свекровь, поняв, что спектакль провалился и её же оружие повернули против неё, мгновенно «исцелилась». Она вскочила, сорвала капусту и швырнула её на пол.
— Змея! — выплюнула она. — Окрутила сына! Ноги моей здесь не будет!
Она ушла собирать чемоданы, громко хлопая дверцами шкафов, словно ставя печати на своём поражении.
Вечером, когда такси увезло «хранительницу очага» на вокзал, в квартире воцарилась блаженная тишина.
Степан сидел на кухне перед пустой тарелкой. Он выглядел как человек, переживший кораблекрушение и выброшенный на берег — помятый, усталый, но живой.
Я молча поставила перед ним большую, дымящуюся тарелку спагетти карбонара. И бокал холодного пива.
Степан посмотрел на еду, потом на меня. В его глазах стояли слёзы.
— Леся… я идиот, да?
— Ну, скажем так, — я села напротив, подперев подбородок рукой, — твой IQ на этой неделе временно ушёл в отрицательные значения. Но ты вернулся.
Он жадно набросился на еду.
— Больше никакой «маминой мудрости», — пробормотал он с набитым ртом. — Никогда. Я люблю твой борщ. И блендер. И робот-пылесос. Я даже кота полюблю, если ты захочешь завести.
— Знаешь, Степа, — сказала я, гладя его по настрадавшейся голове. — Семья — это не там, где «как надо» кому-то третьему. Семья — это там, где всем удобно, вкусно и никто не заставляет носить собачий свитер, если ты не собака.