Пробудился Ведагор внезапно, будто от неведомого толчка. Пару мгновений лежал, упершись взглядом в бревенчатый потолок, и приходил в себя. За минувшую ночь перед ним во сне пронеслась треть жизни, не меньше. Увидал он и зазнобу свою, с коей повстречается, и сына их, что народиться непременно должен. Многое увидал Ведагор… и встречи на лесной поляне с девицей темнокосой, и объятия их жаркие… токмо вот где сыскать ему теперь свою лю́бую, чародей покамест не ведал…
А после диковинное случилось: накрыла его видение непроглядная тьма. Волки мерещиться стали, даже Русай пару раз промелькнул… сверкнул своими песочно-желтыми глазами и – метнулся куда-то в кусты. Темнота эта Ведагора не на шутку насторожила, но вскоре думы его вновь воротились к сероглазой красавице. Ох, и хороша девка была! Заради такой не грех и время выждать, и усмирить закипающую от страсти кровь. А малец… малец во сне его вещем и вовсе порадовал: эдакий раскудрявый сорванец был, как сам он в прежние лета…
Чародей аж зубами скрипнул: до того по душе ему грядущее пришлось.
- А правду молвил дед Прозор! – вслух проговорил он, подымаясь с лежанки. – Сон-трава и впрямь все тайны мне открыла! Эх-х…
Отворив дверь избы настежь, Ведагор вышел на крыльцо, потягиваясь, разминая богатырские плечи. Душа рвалась в пляс – до того сладкое предвкушение разбередило сердце.
- Э-эхх! – залихватски гаркнул он, обводя взглядом просыпающийся лес.
Затем в два прыжка миновал ступени, пробежался босыми ногами по мокрой, в каплях росы, траве, рыча от удовольствия. Подскочив к чурбачку для колки дров, выхватил воткнутый в него топор и совершил несколько боевых выпадов. Премудростям этим учил его еще Борислав на заставе…
Размявшись, Ведагор с довольным видом воротил топор на место и отправился к дворовой кадке с водой, что стояла возле крыльца. Взглянул на свое отражение, тряхнул темными кудрями и зачерпнул пригоршню воды. Почуяв живительную влагу, тело запросило бо́льшего. Крякнув, чародей поднял кадку над головой и вылил всю воду на себя, шумно отфыркиваясь.
- Хо-ррошо... – рыкнул он подобно медведю, налакомившемуся в зарослях малины.
День начинался куда как славно…
Тем же ранним утром у вдового Гладилы, отца Третьяка, нутро сызнова скрутило. Мучился он с непонятной хворью уж долгонько: то схватывало эдак ни с того ни с сего, то отпускало. И сыновья, и дочь в один голос твердили ему, что не до́лжно надрываться в труде, отдых давать телу надобно. Но Гладила был мужиком на редкость упертым: ни детей ни слушал, ни других людей, старающихся что дельное присоветовать. Взбредет ему вдруг в голову изгородь подправить – уйдет один на окраину леса колья свежие рубить да обтёсывать, и ищи-свищи его, как ветра в поле. Али, бывает, явится внезапная охота похлебки отведать из отборных красноголовиков – так Гладила нет, дабы с сыновьями в дальний лес отправиться! Подхватывается да чешет за Дальнее болото, а после едва до селения доползает с полными туесами грибов, в три погибели согнувшись. Словом, трудно сладить было с мужиком. Жил токмо своим умом, а чужая мудрость была ему в тягость.
Народ признавал, что после потери жены бился Гладила, как рыба об лед, стараясь поднять на ноги четверых детей. И удалось ведь ему это – ничего не скажешь! Трое сыновей выросли, женить пора настала. Дочка меньшая еще не заневестилась, но помощницей стала знатной. Потому не могли Гладилу не уважать на деревне. Хмельным он никогда не злоупотреблял, трудился на совесть, и иных грехов, окромя упертости да суровости, за ним не водилось. Однако ж уважать – одно дело, а любить – другое.
С этим-то у Гладилы было худо. Мало кто решался сунуться к нему на двор без крайней надобности. Особенно бабы не жаловали хмурого вдовца. Порою, не утерпит кто из них, начнет Гладиле толковые вещи по хозяйству подсказывать, а он эдак словом рубанёт – и конец беседе! Всякую охоту у любого человека отобьет с советами соваться. Ну, а с мужиками у него и вовсе разговор был короток. Ежели дело общей заботы не касалось, Гладила предпочитал держаться особняком и в беседы с соседями вступать не старался. А коли случалось, что захаживали непрошеные гости к нему на двор, Гладила к трапезе их не звал, а всем своим хмурым видом показывал, что языком попусту чесать не намерен.
В то утро к бабке Светане его Третьяк привел. Солнце еще не поднялось, а мужчины уже стояли на пороге избы травницы. Делать нечего; приняли их, как водится, и старуха усадила Гладилу на лавку.
- С чем пожаловал-то, горемычный? – вопросила она, разбирая снадобья. – Никак, сызнова спину прихватило?
- Нынче иное, Светана, - поморщился он. – Нутро скрутило, как зимой минувшей! Эдак ни согнуться, ни разогнуться нету мочи… подсоби, а?
Старуха тяжело вздохнула и покачала головой:
- Ох, Гладила… не по нраву мне эта твоя хворь… сызнова схватило, сказываешь? Ох… ну-ка, ложись на другую лавку – вот сюда. Огляжу я тебя… подсоби-ка, Третьяк… а ты, Малуша, замочи в горячей воде вот эти травы…
Девка метнулась к печке; Третьяк бросил на нее красноречивый взгляд.
- Чую, Светана, недолго мне осталось… - мученически прокряхтел Гладила, устраиваясь на лавке.
- Будет тебе чепуху молоть! – отозвалась травница. – Каковы твои годы!
Она склонилась над ним, нахмурившись, и принялась тщательно ощупывать брюхо.
- Ну? Помру? – нарушил молчание Гладила.
- Тьфу ты, заладил! – рассердилась бабка Светана. – Пошто каркаешь? Молчи и не мешай мне! Дай смекнуть, что к чему.
Мужик замолк; старуха еще некоторое время ощупывала его, а после проговорила:
- Ступай-ка, Малуша, в огород, крапивы молодой нарви.
- Пошто крапивы-то? – встрепенулся Гладила.
Травница закатила глаза:
- Пошто! Заради чего! – передразнила она. – Проучить тебя бы надобно! Сказывала я прежде: травы мои заваривать и пить всякий день, покуда зима не кончится! А ты, небось, советы-то мои порешил не слушать! Ведомо мне, каков ты мужик упертый… отлегло – и возрадовался! Ан нет! Негоже это, на самотек все пускать! Коли сказываю, что травы всякий день тебе надобны – значится, изволь эдак и делать! Неси крапиву, Малуша! Дождется он у меня нынче…
Девка скользнула из горницы; Третьяк бросил:
- Я подсоблю! – и выскочил следом.
На крыльце уж он нагнал Малушу, схватил за руку:
- Пошто тебе ручки-то мягкие колоть? Сам крапивы нарву, коли надобно. Сказывай, где она у вас растет.
Девка усмехнулась:
- Нешто мыслишь, сама не управлюсь? Я, Третьяк, сызмальства и к труду приучена, и к дальним походам за травами. Чай, не поспею перетрудиться!
- Экая ты упрямая, будто коза рогатая! – парень перегородил ей дорогу. – Ну, чего брыкаешься? Век ходить за тобою не стану: сосватаю у бабки Светаны, и дело с концом! Я же тебе, зазноба моя, время пообвыкнуться даю! Охота мне, дабы сама ты замуж за меня пойти пожелала… а ты не смекаешь…
- Ишь чего восхотел! – бросила Малуша. – Не люб ты мне, Третьяк, прямо тебе сказываю! Да и сам ты о том ведаешь… не трать время попусту – сыщи себе другую невесту, а меня оставь!
В глазах парня вспыхнула досада, но он сдержался и промолвил ласково:
- Ничего, побрыкаешься – и перестанешь! Не в девках же тебе оставаться… эх... эдакая краса пропадает!
Он окинул Малушу голодным взглядом, отчего девка аж вздрогнула. Подхватившись, она поспешила на задний двор, Третьяк – за нею.
- Погоди! Сказываю же – сам нарву! Там, небось, крапива-то?
- Там… в конце огорода растет.
Малуша мыслила было оттолкнуть парня и побежать вперед, но потом передумала: пущай и впрямь сам руки колет! Наблюдая за ним издали, она едва не плакала от отчаяния.
- Ну пошто этот Третьяк ко мне привязался?! – отчаянно шептала девка. – Пошто не кто-либо другой за мной ходит, а тот, кто сердцу не мил?! Эх… иным девкам, вон, посчастливилось за лю́бых замуж пойти, а я что же, хуже всех? Не сумею я жить с тем, кто душе противен, не сумею! Всякий день за стол с ним садиться, всякую ночь рядом ложиться! Горе, горе… а бабушка, чую, обождет до грядущего лета, и благословит нас с ним! Вот и кончится моя беззаботная жизнь, и настанет ночка темная, беспросветная… не судьба, мне, видать, радость-то испытать! Вестимо, и гадания-то бабушкины не истинны оказались…
- Чего шепчешь-то, сероглазая?
Малуша опомнилась, когда Третьяк уж стоял перед ней с охапкой крапивы.
- А заговор один, дабы ты ко мне более не совался! – выпалила она.
Третьяк переменился в лице; казалось, он и впрямь поверил, что девка способна на подобное. Малуша прыснула со смеху:
- Испужался, никак?!
- Вот еще! – сверкнул взглядом парень. – Не сделаешь ты мне худого! Сердцем чую…
- Не сделаю… пошутила я, - буркнула Малуша и пошла в сторону избы. – Нешто мыслишь, мы с бабушкой дурное людям причинить можем? Она у меня всякое умеет, но токмо во благо людям старается жить. И я тако же…
- Вот потому и не дичись меня, ненаглядная! – горячо прошептал ей на ухо Третьяк. – Сладим с тобой – вот увидишь…
Когда бабка Светана осталась наедине с Гладилой, она первое время молчала, возясь возле печки. Мужик тоже не проронил ни слова, тихо покряхтывая на лавке.
Вскоре пряный запах трав наполнил избу. Взяв в руки плошку с дымящимся отваром, старуха приковыляла к лавке Гладилы.
- Сказывала уж я, что доведешь ты себя до погибели! – с укоризной проговорила она. – Пошто отвары не пил? Хворь эту токмо долгим и упорным трудом выгнать из тела можно!
- Так помираю я, никак? – сморщился Гладила, отпивая из плошки горькой жидкости.
- Ежели слушать меня не станешь – помрешь рано али поздно! – кивнула бабка Светана. – Тебе сыновей оженить надобно, дочка подрастает… год-другой – и заневестится! На кого их покинуть вздумал?
- Да я это… я и не вздумал! – насупился Гладила. – Слушай, Светана… ежели что со мной – вы уж моего Третьяка не гоните… свататься придет – не откажи ему… засох сын по твоей внучке! Он-то мне не жалобится, а я гляжу, что и вовсе парню свет не мил без нее…
Травница аж растерялась:
- Чего это ты речи эдакие повел? А? Я же так, заради острастки тебя напужала! Поживешь еще!
- Поживу али нет, один Бог ведает… а я прямо сказываю, чего мыслю… пошто мне от тебя таиться? Сама разумеешь, что Третьяк за Малушей давненько ходит… так вот, имей в виду, коли что: я супротив не стану…
Бабка Светана тяжело вздохнула. Гладила нахмурился:
- Пошто вздыхаешь-то? Али сын мой тебе не по нраву? Ты не гляди, что из себя не богатырь: он у меня вынослив, хоть и ростом не вышел. Работать привык исправно, в делах хозяйских толко́во мыслит.
- Да не в том дело…
- А в чем же?
- В девке и дело. Не люб ей твой Третьяк, хоть ты тресни! Я уж и так, и эдак с ней толковала – пустое…
- Нешто она супротив тебя пойдет, ежели ты благословить их вздумаешь?
- Ох, не ведаю, не ведаю, Гладила… сама разумею, что я – не вечна, надобно судьбу ее устраивать, да жалко девку неволить… вот и жду – авось, передумает, иными глазами на парня взглянет…
- А может, Малуша меня опасается? Напрасно: мы ее не обидим!
- Не люб ей Третьяк, вот и весь сказ…
- Вестимо, кто другой ей по́ сердцу? Ежели так, ты поведай мне о том, Светана, а я уж сыщу слова надобные для сына… пошто же ему надеяться понапрасну?
Травница пожала плечами:
- Дык… сказывает Малуша, что нет того, кто бы по́ сердцу ей пришелся! Не примечала я, дабы по ком ином она вздыхала. А вообще, что греха таить – Третьяк твой всех парней от нашего двора отвадил. Проходу девке не дает, ей-Богу!
- Вот оно как…
- Так! Потому Малуша и чудит. Кабы захаживал он пореже, глядишь, и она бы тосковать начала.
- Это дело, - запыхтел Гладила. – Поучу-ка я его дома уму-разуму.
- Поучи, поучи…
На том их беседа и кончилась, потому как в горницу впорхнула Малуша, а за нею – Третьяк с охапкой крапивы.
- Эка сколько нарвали! – всплеснула руками бабка Светана. – Ну, дело… клади на стол, Третьяк… сейчас примочки изготовлю… Малуша, подай-ка вон те туески с полавошника! Так… ох ты, Господи! А трава-то надобная вся вышла!
Старуха сокрушенно покачала головой.
- И впрямь! – девка заглянула в туески. – Ну-ка я по закромам погляжу, бабушка!
- Погляди, погляди… ох… а у тебя-то, Гладила, поди, осталась трава, что я тебе зимой приносила? Вот из нее-то отвар готовить и надобно. Токмо не мыслила я, что запасы наши эдак скоро иссякнут…
- Так я соберу, бабушка! – кивнула Малуша. – Хоть нынче в лес… солнце, вон, едва проснулось.
- Как же – нынче-то? – оторопела старуха. – Месяц травень на дворе, раненько покамест. Зацветает она в начале лета, али ты запамятовала?
- А минувшей весной в это время мы уже сыскали первые цветы! – напомнила девка. – Сбегаю я в лес да погляжу! Я дорогу-то до того места помню, ты не кручинься. Коли нужда стала, пошто ждать-то? День нынче погожий будет, после полудня и ворочусь!
- Ну, коли так… - пожала плечами травница, - добро, сбегай… токмо одну-то я тебя не отпущу: вместе пойдем.
- У тебя же ноги нынче хворые, бабушка! – покачала головой Малуша. – А идти далече! Сдюжишь ли?
- Так… я пойти могу! – выпятил грудь Третьяк. – Пригляжу, кабы чего не случилось… все же заради отца моего стараетесь…
Гладила многозначительно крякнул, но смолчал. Малуша же воспротивилась:
- Не надобно! Сама сбегаю! Впервой ли мне? Да и пошто тебе бабским делом заниматься – травы собирать? Бабушка, я же за земляникой одна столько раз хаживала, да и за первоцветами ты меня отпускала! Пошто пужаешься? Лес-то мне не чужой, я все тропинки ведаю!
- На окраину леса я тебя отпускала, верно. А надобная нам трава растет глубже в лесу! От земляничной горки на север…
- Да помню я…
Малуша потупилась, припомнив, что не раз уж бегала гораздо дальше, чем обещалась своей бабушке, токмо та о том не ведала. Щеки ее вспыхнули:
- Я все заговоры особые ведаю! Мне лес не страшен… сама ведь ты меня учила, какие слова надобно сказывать, когда в лес ступаешь!
- Сказывала, - кивнула старуха. – И мыслю, что не заплутаешь ты, однако на этот раз до краю леса пойдем вместе. Я там на солнышке погреюсь, первоцветы на пригорке пособираю, а ты сбегаешь траву надобную поглядишь.
На том и порешили. Спровадив Третьяка с Гладилой восвояси, Малуша с бабкой снарядились в путь.
Солнце уже раззолотило все вокруг утренними лучами, когда женщины ступили на знакомую тропинку, бегущую по окраине леса. Старуха шла медленно, кряхтя и охая, негодуя вслух на свои хромые ноги. А давно ли она сама бегала столь же резво, как ее внучка! Почти до преклонных лет своих бабка Светана на ноги не жаловалась, а пару зим назад – прихватило… травками да снадобьями она себя от болей избавляла, а вот воротить ногам былую молодость было ей не под силу…
В то утро травница как неладное почуяла. И ведь мыслила было отпустить девку одну, а сердце в неясной тревоге заходилось… потому-то и собралась она вместе с Малушей, испив в дорогу снадобье особое, целебное. Боль в ногах ушла, однако быстрее шагать они не стали.
- Ну, кажись, добрались! – выдохнула она, когда впереди показался залитый солнцем пригорок. – Присядем, что ль…
Они примостились на старом поваленном дереве, и бабка Светана принялась сказывать внучке, как добраться до надобного места. Девка беспечно махнула рукой:
- Да я не запамятовала, бабушка! Сыщу, не пужайся! Токмо ты дюже скоро меня не ожидай… оставайся на пригорке и не тревожься! Ну, побегу я…
И Малуша сокрылась под сенью резной листвы…
Назад или Читать далее (Глава 7. Зов сердца)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true