— Я не обязана сдавать твоей матери отчёт по бутербродам, Игорь. И по тому, сколько раз я открыла холодильник — тоже, — сказала я так спокойно, что сама удивилась, как у меня голос не дрогнул.
Людмила Петровна развернулась от плиты резко, как будто на ней пружина стояла. Её руки были в муке — она что-то лепила, из тех домашних заготовок, которыми потом можно гордиться перед подругами и соседками, и заодно напоминать всем вокруг, что у неё «дом держится».
— Отчёт? — повторила она, и в этом слове было столько злой роскоши, будто я попросила у неё яхту. — Ты, девочка, у меня тут живёшь. На моей кухне ешь. Из моего холодильника берёшь. И ты ещё слова такие говоришь — «отчёт»!
Я сидела за столом. На тарелке — три толстых бутерброда. Да, толстых. Потому что вчера я приехала в одиннадцать вечера, отчёт закрывали до ночи, а дома меня встретила кастрюля с холодным супом и выражение лица «мы тебя не ждали». Я легла, не поев. Утром было ощущение, что внутри меня кто-то скребёт ложкой по пустой кастрюле.
Игорь сидел напротив с телефоном. У него всегда было выражение человека, который в чужой драке случайно оказался рядом и теперь думает, как бы уйти незаметно, чтобы никого не обидеть.
— Мама просто… ну… переживает, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Надо экономнее…
— Экономнее? — я повернулась к нему. — Ты сейчас серьёзно? Твоя мать считает мои куски, как будто я на казённом пайке.
Людмила Петровна подалась вперёд и ткнула пальцем в сторону моей тарелки.
— Вот это — что? Это ты называешь «завтрак»? Так завтракают люди, которые на заводе в ночную смену, а не… — она чуть замялась, подбирая, чем именно меня унизить, — а не офисные девочки.
— Я работаю, — сказала я. — Я тоже приношу деньги в дом. Я плачу за коммуналку. Я покупаю продукты. И вообще-то я вам не посторонняя.
— Посторонняя! — отрезала она. — Пока у тебя нет своего угла — ты у меня посторонняя. У нас тут всё по-честному: кто хозяин — тот и решает.
Я почувствовала, как у меня в груди что-то стягивается, будто ремень затянули. Не больно — обидно. Очень обидно. Потому что мы же договаривались иначе.
Свадьба была скромная — гостей тридцать, кафе возле метро, простое меню. Я тогда ещё подумала: ну и хорошо, не в кредиты же влезать ради фотографий на фоне шариков. Я была в белом платье из обычного магазина, Игорь — в своём рабочем костюме, который пах банком и чужими деньгами.
Людмила Петровна на свадьбе улыбалась как человек, которому сказали улыбаться. Губы вверх — а глаза холодные, прищуренные, оценивающие. И тогда я не придала значения. Сказала себе: ну мало ли, переживает за сына, привыкнет.
Через два дня после росписи Игорь объявил:
— Алён, давай поживём у мамы. У неё трёхкомнатная. Район нормальный. Годик — и накопим на своё. Я прям всё посчитал.
«Он посчитал», да. Он умеет считать чужие деньги и проценты по кредитам, а свою жизнь — не очень.
Я сомневалась. Хотелось маленькой, но своей кухни, чтобы можно было утром ходить по квартире в майке и не думать, кто сейчас выйдет из комнаты и посмотрит на тебя, как на подозрительного соседа. Но Игорь говорил так уверенно, так разумно:
— Зачем платить чужому? Мы же семья. Мама не будет лезть. Она сама сказала.
Людмила Петровна действительно сказала:
— Живите, что ж. Молодым надо помогать. Я же не зверь.
И первые недели было даже терпимо. Её квартира была большой, с длинным коридором, как в старых панельных домах: комнатки по обе стороны, кухня в конце, и вечный запах то стирального порошка, то жареного лука, то какой-то непонятной бытовой смеси «дом + телевизор».
Мне выделили комнату в конце коридора. «Ваша», — сказала она. Но «ваша» означало: заходить можно только по разрешению. Шкаф — наш, но на верхней полке лежали её старые пледы, которые «нельзя трогать». Стол — наш, но на столе стояла её лампа «на всякий случай». И «на всякий случай» у неё было всё.
Я работала менеджером в торговой компании, получала около шестидесяти. Игорь — кредитный специалист, в районе семидесяти пяти. План был прост: откладывать по тридцать тысяч каждый месяц, не тратить на ерунду, к концу года — приличный взнос.
— Мы же взрослые, — говорил Игорь. — Всё получится.
А потом началось «взрослое»: сначала вода.
— Ты что так долго в душе? — спрашивала Людмила Петровна, стоя под дверью ванной. — Счётчики накручиваешь.
Потом холодильник.
— Ты опять открыла? — спрашивала она с таким видом, будто я в сейф полезла.
Потом чеки.
Она не то чтобы рылась в моём кошельке — нет. Она просто очень «случайно» оказывалась рядом, когда я доставала пакет из магазина.
— Ой, а что это у тебя? — и уже через секунду: — Гель для душа за четыреста? Ты что, с ума сошла? Есть же за сто.
— Я на свои деньги купила, — говорила я.
— Деньги в семье не «твои» и «мои», — наставительно отвечала она. — В семье деньги общие.
Игорь слушал и кивал. Ему нравилось слово «семья», особенно если оно означало: за тебя кто-то приготовит, постирает, погладит и объяснит, что ты ничего не должен.
Сначала я пыталась говорить с ним по-взрослому.
— Игорь, ты обещал: год — и мы съезжаем. Ты откладываешь?
— Конечно, — говорил он быстро, как человек, который закрывает тему. — Ну… я стараюсь.
— Что значит «стараюсь»? У нас план был.
— Алён, ну не занудствуй, а? У меня работа нервная. Ты только и умеешь — планы.
И вот мы дошли до трёх бутербродов, которые вдруг стали символом моего «нахальства».
Людмила Петровна всё ещё стояла над столом и дышала так, будто собиралась на рывок.
— Ты думаешь, я не вижу? — сказала она. — Ты думаешь, я слепая? Ты ешь — как будто завтра война.
— Людмила Петровна, — сказала я тихо, — прекратите разговаривать со мной в таком тоне.
Она рассмеялась. Смех был короткий, сухой.
— Тон ей не нравится… Ты сначала заживи в своей квартире, тогда будешь условия ставить.
И тут я услышала свой голос — ровный, неприятно спокойный:
— Отлично. Тогда я заживу в своей квартире. Не у вас.
Игорь поднял голову.
— Алён, ну что ты… куда ты…
Я посмотрела на него. И впервые за всё это время увидела не мужа — а мальчика, который прячется за мамину юбку, только юбка теперь в виде трёхкомнатной квартиры.
— Куда? — переспросила я. — Туда, где мне не считают куски.
Я не ушла в тот же день. Потому что уйти — это одно, а уйти так, чтобы не вернуться на полпути с мыслью «может, я перегнула» — совсем другое.
Я закрылась в комнате, села на край кровати и поняла, что руки дрожат. От злости, от стыда, от бессилия — всё вместе. Я открыла банковское приложение: перевод за коммуналку, перевод на продукты, ещё перевод — «на бытовое». Пятнадцать тысяч регулярно уходили в общий котёл. И, главное, я верила: мы копим.
Но копилки не было. Был Игорь, который «старается», и была Людмила Петровна, которая «помогает молодым».
Через час в дверь постучали.
— Алёна, — голос свекрови был вдруг мягче. Это была другая версия её голоса, домашняя дипломатия. — Давай нормально. Ты же девочка умная. Не надо драм.
Я не ответила.
— Игорь переживает, — продолжала она. — Он у меня мальчик хороший. Нежный. Его нельзя рвать между женщинами.
«Нельзя рвать», подумала я. А меня — можно.
— Вы хотите разговора? — спросила я, открывая дверь. — Хорошо. Разговор будет.
Мы вышли на кухню. Людмила Петровна уселась так, будто она председатель собрания жильцов. Игорь сел рядом и сразу потянулся к телефону — привычка прятаться.
— Скажи, — начала я, — почему вы так считаете, будто я здесь бесплатно?
— Потому что ты здесь живёшь, — ответила Людмила Петровна без паузы. — А это дорогое удовольствие. И вообще… ты женщина. Женщина должна быть хозяйкой. А ты всё — «я купила», «я внесла». Это как-то… неблагородно.
— А благородно — когда мне указывают, сколько мне есть?
— Не передёргивай, — она прищурилась. — Я просто хочу порядок. В квартире должен быть порядок.
— В квартире порядок, — сказала я. — А в отношениях — нет.
Игорь поднял голову, как будто услышал своё имя.
— Алён, давай без пафоса.
— Давай без пафоса, — согласилась я. — Где наши накопления?
Он моргнул.
— Какие накопления?
— Те, которые мы должны откладывать на жильё. Мы договаривались: по тридцать тысяч. Я откладываю. Я могу показать. А ты?
Игорь покраснел.
— Я… ну… у меня же расходы.
— Какие расходы? — я не повышала голос, но внутри у меня всё было уже на пределе. — Ты живёшь тут. Еда есть. Коммуналку мы платим. На работу ты ездишь на метро, потому что мама сказала «такси — барство». Какие расходы?
Он открыл рот, закрыл. И тут Людмила Петровна вмешалась:
— Алёна, ты не бухгалтер. Игорь мужчина. Мужчина сам решает.
— Прекрасно, — сказала я. — Тогда я тоже сама решаю. Я съезжаю.
И тут впервые в разговоре мелькнуло слово, которое потом будет звучать везде: «квартира».
— А куда ты съедешь? — спросила Людмила Петровна с той самой улыбкой, натянутой, как резинка. — На съём? В чужие углы? Ты же умная, ты понимаешь: квартира — это основа. А у нас тут основа есть.
— У вас, — уточнила я.
— У семьи, — поправила она.
— У вашей семьи, — сказала я.
Игорь резко встал.
— Алён, прекрати. Ты сейчас говоришь так, будто мы враги.
— Мы и есть враги? — спросила я спокойно. — Или я просто на минуту перестала быть удобной?
И вот тогда на кухню вошла ещё одна женщина. Я даже не слышала, как открылась входная дверь. В коридоре щёлкнул замок — и появилась Юля, сестра Игоря. Золовка. Человек, который умел входить в чужие разговоры так, будто это её личная сцена.
— Ой, — сказала Юля, разувшись, — я вовремя, да? Опять семейный театр?
Она была из тех женщин, которые смеются глазами, а улыбка у них как блестящая упаковка — внутри может быть что угодно.
— Юля, — обрадовалась Людмила Петровна, — объясни ей. Ты же взрослая. Ты понимаешь: семья — это компромисс.
Юля посмотрела на меня сверху вниз, хотя рост у нас был почти одинаковый.
— Алёна, — сказала она дружелюбно, как будто мы коллеги, — ты правда собираешься истерить из-за еды?
— Я не из-за еды, — ответила я. — Я из-за контроля, унижения и того, что мой муж делает вид, будто его нет.
— Мужики вообще не любят разборки, — Юля пожала плечами. — Это женские игры. Ты хочешь, чтобы он выбрал? Он выберет мать. Спойлер: всегда.
Игорь дёрнулся.
— Юль, не лезь.
— Я не лезу, — она усмехнулась. — Я просто говорю правду. Мама, кстати, давно говорила: поживут — и разойдутся. Не обижайся, Алёна, это статистика.
Я почувствовала, как мне становится даже смешно. Не весело — смешно, потому что это была такая наглость, что на неё не хватало человеческой реакции.
— А вы, Юля, — спросила я, — зачем приехали?
Юля достала из сумки папку с документами и положила на стол. Папка была толстая.
— А я по делу. Мама, давай обсудим. По квартире.
Игорь побледнел.
Я посмотрела на папку — и внутри меня что-то щёлкнуло: не тревога даже, а ясность. Когда ты вдруг понимаешь, что спектакль был давно написан, а ты в нём играла бесплатно.
— Алёна, тебе это неинтересно, — быстро сказала Людмила Петровна, прикрывая папку ладонью. — Это наши семейные вопросы.
— Я — не семья? — спросила я, глядя на Игоря. — Ты же любишь это слово.
Игорь опустил глаза.
Юля откинулась на стуле и, наоборот, наслаждалась.
— Ну если уж так вышло, — сказала она, — пусть послушает. Всё равно потом узнает и будет визжать, что её «обманули».
— Юля, — процедила Людмила Петровна.
— Мам, да ладно, — Юля улыбнулась. — Девочка взрослая. Пусть знает, как устроен мир недвижимости.
Я услышала это слово — «мир недвижимости» — и подумала: да, вот он, их мир. В нём отношения измеряются метрами и прописками.
— Короче, — Юля постучала ногтем по папке, — я оформляю ипотеку. Но банк хочет, чтобы у меня был ещё актив. Или чтобы мама выступила поручителем. А мама не хочет поручаться — боится.
Людмила Петровна вздохнула.
— Не боюсь. Я просто не хочу связываться с банками.
— Но выход есть, — бодро сказала Юля. — Мы делаем так: мама переоформляет на меня свою квартиру, как «будущее наследство», — Юля произнесла это выражение сладко, как конфету, — а я беру ипотеку спокойно. Потом, конечно, мы всё решим, мама не останется на улице. Это просто бумажки.
У меня пересохло во рту.
— Переоформляет квартиру на вас? — уточнила я. — То есть эта трёхкомнатная будет оформлена на Юлю?
Юля посмотрела на меня с лёгким сожалением, как на человека, который не успевает за быстрым разговором.
— Ну да. А что?
— А то, — сказала я медленно, — что вы сюда нас поселили, чтобы мы… — я повернулась к Игорю, — чтобы мы платили и «копили», а на самом деле вы готовили сделку?
Игорь вспыхнул.
— Алён, ты сейчас напридумываешь.
— Я не придумываю, — сказала я. — Я слышу: квартира переписывается на Юлю. Значит, я тут вообще кто? Временная квартирантка? Которая ещё и виновата, что ест?
Людмила Петровна хлопнула ладонью по столу.
— Хватит! Не делай из этого трагедию. Юле надо устроиться. У неё ребёнок, ей тяжело.
— У неё ребёнок? — я посмотрела на Юлю. — А у меня что? У меня только терпение, да?
Юля усмехнулась.
— Ты смешная. Как будто тебе кто-то что-то обещал. Тебе что обещали? Год пожить? Ну живёшь. Всё честно.
— Игорь обещал, — сказала я. — Мы обещали друг другу копить на своё жильё.
Игорь вскочил.
— Да копим мы! Просто… не так быстро.
— Куда делись твои деньги? — спросила я прямо. — Не «на работу нервную», а конкретно.
Он замолчал на секунду — и этой секунды хватило.
Юля наклонилась вперёд и сказала почти ласково:
— Алёна, не мучайся. Он помогал. Он переводил мне. Я же семья. А ты… ты пока входишь в семью, понимаешь?
Я почувствовала, как у меня в голове становится тихо. Когда громкие эмоции вдруг выключаются и остаётся только холодная логика: меня использовали.
— Сколько? — спросила я.
— Что «сколько»? — попытался сыграть дурака Игорь.
— Сколько ты перевёл Юле? За этот год.
Людмила Петровна поднялась.
— Алёна, ты не имеешь права…
— Имею, — сказала я. — Потому что я жила тут и платила. Потому что я думала, что мы строим нашу жизнь. А вы строили Юле ипотеку.
Юля пожала плечами.
— Мужик помог сестре. В чём криминал?
— В том, что он мне врал, — сказала я. — В том, что вы устроили мне тут казарму, чтобы я не задавала вопросов. В том, что вы пересчитывали мои покупки, пока ваши деньги уходили на чужую сделку.
Игорь заговорил быстро, с тем самым жалким азартом человека, которого прижали к стене:
— Алён, ну ты пойми… Юльке правда надо. У неё же ребёнок. А у нас… ну мы же можем позже. Мы молодые.
— Мы молодые? — я улыбнулась. — Мне тридцать. Я не школьница, чтобы «позже». И я не инвестор вашего семейного предприятия.
Людмила Петровна вдруг стала очень спокойной.
— Хорошо, — сказала она. — Если тебе так не нравится — ты знаешь, где дверь.
— Знаю, — сказала я. — И наконец-то рада, что знаю.
Я собирала вещи быстро, почти профессионально. Как будто делала это уже сто раз в голове. Одежда, документы, ноутбук, зарядки, косметичка. Пара пакетов с мелочами — кружка, которую мне подарили коллеги, книга с закладками, мои любимые носки, за которые Людмила Петровна однажды сказала: «Взрослая женщина, а носки как у подростка».
За дверью было слышно, как они разговаривают. Людмила Петровна шипела что-то Юле, Юля отвечала смешками. Игорь ходил туда-сюда по коридору, как пёс, которого ругают, но не выгоняют.
Когда я вышла с сумками, он попытался встать на моём пути.
— Алён, ну куда ты? Ты правда уходишь? — голос у него был такой, будто это я его бросаю на мороз, а не он год жил в удобстве и лжи.
— Да, — сказала я. — Ухожу.
— Но это же… глупо. Мама вспылила. Юля пошутила. Ты всё воспринимаешь слишком…
— Слишком что? — спросила я. — Слишком точно?
Он схватил меня за рукав.
— Давай поговорим нормально. Без этого… цирка.
— Цирк был весь год, — сказала я. — Просто я сидела на плохих местах и не видела, кто режиссёр.
В дверном проёме появилась Людмила Петровна. Она сложила руки на груди и смотрела на меня с видом победителя.
— Уходи, — сказала она. — Я не держу. Только потом не прибегай, когда жизнь покажет, что без семьи ты никто.
Юля стояла за ней и листала документы в папке, словно это было важнее чужой жизни.
— Алёна, — сказала Юля, — без обид. Но ты правда думала, что мама оставит квартиру вам? Смешно. Квартира должна оставаться кровным.
«Кровным», — повторила я про себя. Слово было мерзкое, липкое. Оно превращало меня в чужую навсегда.
Игорь прошептал:
— Ты сейчас уйдёшь — и всё разрушишь.
Я посмотрела на него.
— Нет, Игорь. Разрушили вы. Я просто перестаю быть декорацией.
Я вышла. Дверь закрылась за мной глухо, как крышка от кастрюли. На лестничной площадке было холодно и пахло чужим ремонтом. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то ругался по телефону, обычная жизнь.
Я набрала Катю. Подругу, которая никогда не спрашивала «а ты точно не виновата?» — она спрашивала «где ты?».
— Кать, можно я к тебе? — сказала я.
— Конечно. Ты плачешь?
Я прислушалась к себе. Плакать не хотелось. Хотелось вымыть руки, как после грязной работы.
— Нет, — сказала я. — Я… очень злая. И очень свободная.
— Тогда приезжай, — ответила Катя. — Я поставлю чайник. И расскажешь всё без цензуры.
У Кати было тихо. Двушка в новом доме на окраине: лифт, консьерж, тёплый подъезд. Я села на диван, сняла куртку и почувствовала, что впервые за год у меня никто не спрашивает, почему я так громко закрыла дверь.
Катя слушала меня долго. Я говорила, иногда сбивалась на сарказм — это был мой способ не сорваться.
— То есть, — подытожила она, — ты год платила за проживание, кормила их, а твой муж переводил деньги сестре?
— Да.
— И при этом тебя ещё воспитывали за покупки?
— Да.
Катя покачала головой.
— У них это называется «семья». Удобное слово.
Вечером позвонил Игорь. Я долго смотрела на экран, как на чужую вещь, которая вдруг оказалась в кармане.
— Алло, — сказала я.
— Алён, — голос у него был с надрывом. — Ты где?
— В безопасности, — ответила я.
— Ты можешь не драматизировать? — он попытался взять привычный тон. — Мы поговорили. Мама… ну… она сказала, что погорячилась.
— А ты? — спросила я. — Ты погорячился, когда переводил деньги Юле и молчал?
Он замолчал.
— Это не так, — наконец сказал он. — Это временно было. Я хотел как лучше.
— Для кого?
— Для всех.
— Для Юли, — сказала я. — Для мамы. Для себя — чтобы жить удобно. А для меня — чтобы молчала и платила.
— Алён, ну ты же понимаешь… Юля одна не вытянула бы.
— А я вытягивала, да? — спросила я. — Я вытягивала ваше «семейное». И что получила? Пальцы в тарелку.
— Не утрируй.
— Я не утрирую, — сказала я. — Я просто называю вещи своими именами.
Он вздохнул.
— Хорошо. Я признаю: я не сказал тебе. Потому что ты бы устроила скандал.
— То есть ты соврал, чтобы избежать скандала? — я засмеялась коротко. — У тебя отличная логика: сначала врать, потом обвинять меня в реакции.
— Давай так, — быстро сказал он. — Ты возвращаешься. Мы закрываем тему. Я обещаю: будем копить. Я даже карту заведу отдельную.
— Поздно, — сказала я.
— Из-за квартиры? — спросил он раздражённо. — Ты всегда упираешься в квадратные метры!
— Не в метры, — ответила я. — В уважение. И в честность. А у тебя этого нет.
Он повысил голос:
— Ты сейчас всё сломаешь! А что дальше? Развод? Ты правда готова из-за бытовухи…
— Быт — это и есть жизнь, Игорь, — сказала я. — А в жизни ты меня предал. Тихо, удобно, без крика. Как ты любишь.
И тут он выдал то, что добило окончательно:
— Ну ты же всё равно ничего не теряешь. Ты же не вкладывалась в квартиру.
Я замолчала. Потом спросила очень тихо:
— То есть год моих денег, моего времени, моих нервов — это «ничего»?
Он тоже замолчал.
— Всё, — сказала я. — Не звони мне ночью, когда мама с Юлей оформят бумажки и вдруг начнут искать виноватую. Ты её уже нашёл — это я. Мне достаточно.
И я повесила трубку.
Я подала на развод не из-за кухни и не из-за документов в папке. А потому что наконец увидела простую картину: в этой семье любовь измеряют выгодой. Если ты выгодна — тебя терпят. Если неудобна — тебя выталкивают. И самое страшное было не в Людмиле Петровне и не в Юле. Самое страшное было в Игоре, который мог смотреть, как меня унижают, и считать это «не конфликтовать».
Через неделю я забрала оставшиеся вещи. Игорь написал: «Мама дома, будь аккуратнее». Как будто я не жена, а курьер, который должен тихо проскользнуть мимо злой собаки.
Я пришла днём. Людмила Петровна стояла в коридоре, как на посту.
— Быстро, — сказала она. — И без разговоров.
Юля сидела в комнате с ноутбуком и разговаривала по телефону:
— Да, да, я понимаю. Нет, мама не против. Да, квартира будет на мне. Конечно, это просто оформление.
Она бросила на меня взгляд — и улыбнулась. Не злорадно даже, а деловито: «не мешай».
Игорь вышел из кухни и тихо сказал:
— Ты правда всё решила?
— Да, — сказала я. — И, знаешь, спасибо.
— За что? — он растерялся.
— За то, что вы так быстро показали, кто вы. Обычно на это уходят годы.
Он хотел что-то сказать, но Людмила Петровна перебила:
— Игорь, не унижайся. Она ещё пожалеет.
Я посмотрела на неё.
— Я жалею только об одном, Людмила Петровна: что терпела так долго и считала это нормой.
Она фыркнула.
— Выйдешь замуж ещё раз — поймёшь.
— Нет, — сказала я. — Я пойму раньше.
Я вышла из подъезда, вдохнула воздух, в котором не было ни кухонных нравоучений, ни чужих правил. Села в такси — и впервые за год не подумала, что «это барство». Это была просто жизнь, в которой я снова сама решаю.
Катя потом спросила:
— И что чувствуешь?
Я задумалась.
— Злость, — сказала я. — И облегчение. Как будто я сняла чужую одежду, которая мне весь год натирала.
— Ну вот, — сказала Катя. — Значит, нормально. Значит, живая.
Я устроилась на работу получше, стала откладывать деньги так, как и планировала — только уже без «семейных общаков», без папок на кухонном столе и без чужих пальцев, которые тянутся в твою тарелку, потому что считают тебя временной.
А Игорь, я уверена, так и остался в их трёхкомнатной — в роли мальчика, которого нельзя «рвать между женщинами». Его, наверное, и дальше будут беречь. И дальше будут решать за него. И дальше будут говорить «семья» так, как говорят «имущество».
Иногда я вспоминаю то утро и свои три бутерброда. И мне становится смешно — по-настоящему. Потому что если тебя пытаются сломать из-за ерунды, значит, дело никогда не было в ерунде. Дело было в том, чтобы ты привыкла: тебе можно меньше. Тебе можно тише. Тебе можно потерпеть.
А мне — нельзя. И это, пожалуй, единственное наследство, которое я у них всё-таки забрала.
Конец.