ЧАСТЬ 2: ЧУЖИЕ
Прошла неделя после того разговора с Тамарой Львовной.
Катя ничего не говорила. Выходила к ужину, ела, уходила. Иногда — несколько слов: «вкусно», «спасибо», «пока». Больше, чем раньше. Но главного разговора — не было.
Вера ждала. Не спрашивала, не давила. Просто ждала.
Каждый вечер она садилась на кухне и думала: сегодня? Катя смотрела на неё — иногда, мельком — и Вера ловила в этих взглядах что-то. Страх? Сомнение? Она не понимала.
В среду всё изменилось.
Вера вернулась с работы раньше обычного. Полпятого вместо семи — совещание отменили. Открыла дверь тихо, скинула обувь.
Из комнаты Кати доносились голоса. Нет, один голос — Катин. Она с кем-то разговаривала по телефону.
Вера не хотела подслушивать. Правда, не хотела. Но голос Кати звучал... иначе. Тихо, срывающимся шёпотом.
– Я не могу ей сказать... Нет, она не поймёт... Ты не знаешь её, она сразу начнёт...
Вера замерла в коридоре. Сердце колотилось.
– Баб, я серьёзно... Нет, не сейчас... Я не готова...
Баб. Бабушка. Тамара Львовна.
Вера прислонилась к стене. Слушала.
– Они меня достали... Все... Не только она, вообще все... Нет, в школе тоже... Ты же знаешь, я рассказывала...
Пауза. Катя слушала что-то. Потом:
– Я думала, станет лучше. Не стало. Только хуже. Каждый день одно и то же...
Голос сорвался. Катя плакала?
Вера сделала шаг к двери. Остановилась. Если войти сейчас — Катя закроется. Перестанет говорить. Как всегда.
– Баб, я не могу больше. Правда. Мне плохо. Каждый день плохо...
Вера зажала рот рукой. Слёзы потекли по щекам.
– Да, я думала об этом... Нет, не буду... Просто думала...
Думала — о чём? О чём Катя думала?
– Ладно, я пойду. Она скоро придёт... Да, обещаю... Люблю тебя, баб...
Щелчок — Катя повесила трубку.
Вера стояла в коридоре. Не двигалась. Не дышала.
Ей плохо. Каждый день плохо.
Три года Вера пыталась достучаться. Три года слышала «норм» и «отстань». А дочери — плохо. Каждый день плохо.
И она рассказывает об этом бабушке. Не матери.
Вера медленно отошла от двери. Прошла на кухню. Тихо, чтобы Катя не услышала.
Села за стол. Руки дрожали.
Что делать? Войти к ней? Спросить? Или — ждать дальше?
Она достала телефон. Набрала Тамаре Львовне.
– Вера?
– Я слышала, — сказала Вера. Голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Слышала, как Катя с вами разговаривала.
Пауза.
– Ты подслушивала?
– Случайно. Пришла раньше. Но это неважно. — Вера сглотнула. — Ей плохо. Почему вы мне не сказали?
Тамара Львовна молчала.
– Тамара Львовна, — Вера повысила голос, — почему вы мне не сказали, что моей дочери плохо?
– Потому что она просила не говорить.
– Она — ребёнок! Шестнадцать лет! Если ей плохо — я должна знать!
– Вера, успокойся...
– Не говорите мне «успокойся»! — Вера почти кричала. — Три года я пытаюсь понять, что происходит. Три года я бьюсь в закрытую дверь. А вы знали. Вы знали и молчали!
– Я не могла предать её доверие.
– Доверие? — Вера засмеялась — горько, зло. — Она мне сказала, что думала о... о чём-то. Вы знаете, о чём?
Тамара Львовна молчала.
– Знаете, да?
– Вера...
– Скажите мне. Сейчас.
Долгая пауза. Потом свекровь сказала:
– Она думала о том, чтобы причинить себе вред. Но не сделала. Обещала мне.
Вера почувствовала, как пол уходит из-под ног.
– Что?
– Это было месяц назад. Она позвонила мне ночью. Плакала. Сказала, что не хочет жить так. Я проговорила с ней два часа. Уговорила...
– Месяц назад? — Вера не узнавала свой голос. — Месяц назад моя дочь думала о... , и вы мне не сказали?
– Вера, послушай...
– Нет, вы послушайте! — Вера вскочила. — Вы знали! Месяц! Тридцать дней вы знали, что мой ребёнок... что она... И вы молчали!
– Она просила не говорить тебе. Сказала, что ты не поймёшь. Что сделаешь только хуже.
– Хуже? — Вера чувствовала, как по щекам текут слёзы. — Хуже, чем не знать? Чем жить рядом и не понимать?
– Вера, я сделала то, что посчитала правильным.
– Правильным? — Вера засмеялась сквозь слёзы. — Вы отняли у меня мою дочь. Три года. Три года вы были той, кому она доверяет. А я была той, кто «не поймёт». И вы считаете это правильным?
Тамара Львовна молчала.
– Я больше не хочу с вами разговаривать, — сказала Вера. — Не приезжайте в субботу. И вообще — не приезжайте.
– Вера, ты не можешь...
– Могу. Это мой дом. Моя дочь. И вы — больше не будете стоять между нами.
Она отключилась. Руки тряслись так, что телефон выскользнул и упал на пол.
Вера сидела за столом. Смотрела в стену.
Месяц назад.
А она ничего не знала.
***
Когда Катя вышла к ужину, Вера сидела за столом. Еда давно остыла — она даже не заметила.
– Мам? Ты чего?
Вера подняла глаза. Катя стояла в дверях — в наушниках, с телефоном. Как всегда.
– Сядь, — сказала Вера. Голос был спокойным. Слишком спокойным.
Катя нахмурилась.
– Что случилось?
– Сядь.
Катя села. Осторожно, на край стула. Как будто готовилась убежать.
– Я слышала твой разговор с бабушкой, — сказала Вера.
Катя побледнела.
– Ты... подслушивала?
– Случайно. Пришла раньше.
Молчание. Катя смотрела в стол.
– Почему ты мне не сказала? — спросила Вера. — Что тебе плохо?
Катя не отвечала.
– Кать, посмотри на меня.
Дочь подняла глаза. В них — страх. Настоящий страх.
– Я... не хотела, чтобы ты знала.
– Почему?
– Потому что ты бы начала... — Катя замялась. — Допрашивать. Лезть. Делать хуже.
– Делать хуже? — Вера почувствовала, как сжимается горло. — Ты думала о том, чтобы... И я бы сделала хуже?
Катя дёрнулась.
– Откуда ты...
– Бабушка сказала. Когда я позвонила ей.
Катя стиснула кулаки.
– Она обещала не говорить!
– Она обещала тебе. Не мне.
– Это нечестно!
– Нечестно? — Вера встала. — Нечестно — это когда твоя мать три года не знает, что с тобой происходит. Нечестно — это когда ты рассказываешь всё бабушке, а матери говоришь «норм». Нечестно — это когда я узнаю́, что моя дочь хотела... хотела...
Она не смогла закончить. Слёзы хлынули.
– Мам... — Катя встала. — Мам, не плачь...
– Как я могу не плакать? — Вера всхлипнула. — Три года я пыталась до тебя достучаться. Три года ты меня отталкивала. А я думала — подростковый возраст. Пройдёт. Я ждала. А тебе всё это время было плохо. И я не знала.
Катя стояла посреди кухни. Потерянная, маленькая. Совсем не как та колючая девочка, которая отвечала «норм».
– Я... я не хотела тебя расстраивать.
– Расстраивать? — Вера засмеялась сквозь слёзы. — Кать, ты моя дочь. Моя единственная дочь. Если тебе плохо — я хочу знать. Я хочу помочь. Для этого я и нужна.
– Ты не можешь помочь.
– Почему?
Катя молчала. Смотрела в пол.
– Почему, Кать?
– Потому что... — голос дочери сорвался. — Потому что ты — часть проблемы.
Вера отступила. Как от удара.
– Что?
– Я не хотела это говорить. — Катя заплакала. — Не так. Не сейчас.
– Скажи.
– Мам...
– Скажи мне. Я выдержу.
Катя подняла голову. Слёзы текли по щекам. Она выглядела такой маленькой. Такой сломанной.
– Когда папа ушёл... — начала она. — Когда он сказал, что уходит к Марине... Я думала, это из-за меня.
– Из-за тебя?
– Я слышала, как вы ругались. За неделю до того. Ты сказала: «Если бы не Катя — я бы давно ушла». Помнишь?
Вера похолодела. Она помнила. Ссора на кухне. Игорь пришёл поздно, пьяный. Она кричала на него. И сказала... да, сказала это.
– Кать, это было не то, что ты подумала...
– А что? — Катя всхлипнула. — Ты сказала — если бы не я, ты бы ушла. А через неделю ушёл он. И я подумала — это из-за меня. Он ушёл, потому что я мешала. Вам обоим.
– Нет. — Вера шагнула к ней. — Нет, Кать, это неправда.
– А что — правда? — Катя отступила. — Ты осталась со мной. Одна. Работаешь по шестьдесят часов. Устаёшь. Нервничаешь. И я вижу — тебе тяжело. Из-за меня тяжело.
– Кать...
– Каждый раз, когда ты спрашивала «как дела» — я слышала другое. «Почему ты такая проблемная? Почему не можешь быть нормальной? Почему я должна тратить на тебя силы?»
– Я никогда так не думала!
– А я — думала! — Катя почти кричала. — Три года думала! Что я — обуза. Что тебе без меня было бы лучше. Что папа ушёл из-за меня, и тебе пришлось остаться со мной, и ты меня ненавидишь за это!
Вера застыла. Слова дочери — как нож в сердце.
– Ненавижу? — прошептала она. — Ты думала, что я тебя ненавижу?
Катя плакала. Не отвечала.
– Кать. — Вера подошла к ней. Медленно, осторожно. — Посмотри на меня.
Дочь подняла глаза. Заплаканные, красные.
– Я никогда — слышишь? — никогда тебя не ненавидела. Ты — лучшее, что есть в моей жизни. Единственное, что есть. Папа ушёл не из-за тебя. Он ушёл, потому что полюбил другую. Это его выбор. Не твоя вина.
– Но ты сказала...
– Я сказала глупость. В ссоре. Люди говорят глупости, когда злятся. Это не значит, что они так думают.
Катя смотрела на неё. Хотела поверить — и не могла.
– Три года, мам. Три года я думала...
– Я знаю. — Вера обняла её. Катя напряглась — и вдруг обмякла. Прижалась, как в детстве. — Я знаю, милая. Прости меня.
– За что?
– За то, что не увидела. За то, что не поняла. За ту фразу. За всё.
Катя плакала у неё на плече. Вера гладила её по голове. Волосы мягкие, пахнут яблочным шампунем. Как в детстве.
Они стояли так долго. Минуту? Пять? Вера не считала.
Потом Катя отстранилась. Вытерла глаза.
– Мам.
– Да?
– Я... это ещё не всё.
Вера напряглась.
– Что ещё?
– В школе... — Катя отвела взгляд. — Меня травят. Уже три месяца.
***
История вылилась потоком. Три месяца назад Катя поссорилась с Дашей — лучшей подругой. Из-за Димы, того самого парня.
– Даше он тоже нравился, — говорила Катя. — А он выбрал меня. И Даша... она взбесилась.
Даша была лидером их компании. Когда она ополчилась на Катю — остальные подхватили. Сначала — косые взгляды. Потом — шепотки за спиной. Потом — посты в соцсетях.
– Они выкладывают мои фото. С оскорбительными надписями. — Катя говорила ровно, как будто про кого-то другого. — Каждый день. Я захожу в интернет — и там это. Удаляю — они выкладывают снова.
Вера слушала. Кулаки сжимались сами собой.
– Почему ты мне не сказала?
– А что бы ты сделала? — Катя усмехнулась горько. — Пошла бы в школу? Устроила скандал? Мне бы стало только хуже. «Маменькина дочка», «плакса», «ябеда».
– Но учителя...
– Учителям плевать. Я говорила классной. Она сказала: «Разберитесь сами, вы уже взрослые».
Вера чувствовала, как внутри поднимается злость. На Дашу. На учителей. На себя — за то, что не заметила.
– А Дима?
Катя отвела глаза.
– Мы расстались. Месяц назад.
– Почему?
– Потому что... — она помолчала. — Ему надоело. Из-за меня его тоже доставали. Он сказал: «Не хочу проблем». И ушёл.
– Вот урод.
Катя впервые улыбнулась — слабо, но улыбнулась.
– Да, урод. Но я не виню его. Это было слишком.
Вера встала. Прошлась по кухне.
– Кать, почему бабушка? Почему ей ты рассказала, а мне — нет?
Катя помолчала.
– Потому что бабушка... она не осуждает. Не лезет. Просто слушает. А ты... — она запнулась. — Ты всегда хочешь что-то исправить. Всегда хочешь действовать. А иногда — не надо действовать. Надо просто послушать.
Вера остановилась.
– Я... я думала, что помогаю.
– Я знаю. — Катя посмотрела на неё. — Но мне нужно было другое. Просто чтобы кто-то был рядом. Без советов. Без вопросов. Просто — рядом.
Вера села обратно. Смотрела на дочь.
Три года. Три года она задавала вопросы. Пыталась помочь. А Катя хотела только одного — чтобы её выслушали.
– Прости, — сказала Вера. — Я не понимала.
– Теперь понимаешь.
– Теперь — да.
Они помолчали. Часы на стене тикали. За окном темнело.
– Мам, — сказала Катя.
– Да?
– Можно я останусь дома завтра? Не пойду в школу.
Вера посмотрела на неё. Бледное лицо, тёмные круги под глазами. Ребёнок, который три месяца терпел травлю. Три года думал, что мать его ненавидит.
– Можно. Останешься.
Катя кивнула. Встала.
– Я пойду к себе. Устала.
– Хорошо.
У двери Катя обернулась.
– Мам.
– Да?
– Спасибо. Что выслушала.
Она ушла. Дверь закрылась — тихо, без хлопка.
Вера сидела на кухне. Смотрела в темноту за окном.
Три года она ждала этого разговора. Три года хотела знать, что происходит.
Теперь знала. И легче не стало.
***
На следующий день Вера не пошла на работу. Позвонила, сказала — семейные обстоятельства. Первый раз за три года взяла отгул.
Катя спала до полудня. Вера сидела на кухне, пила кофе и думала.
Что делать? Как помочь?
Можно пойти в школу — но Катя права, это сделает хуже. Можно написать родителям Даши — но что это даст? Можно обратиться к психологу — но Катя не хочет.
Или — хочет?
Когда Катя вышла — сонная, в пижаме — Вера уже приготовила завтрак. Блинчики с творогом. Катины любимые.
– Доброе утро.
– Угу. — Катя села за стол. Посмотрела на блинчики. — Ты готовила?
– Да.
– Зачем? Ты же на работе должна быть.
– Взяла отгул.
Катя подняла глаза.
– Из-за меня?
– Из-за нас.
Они ели молча. Но это было хорошее молчание — без напряжения, без претензий.
– Мам, — сказала Катя, доев. — Я думала... может, мне правда к психологу?
Вера отложила вилку.
– Ты хочешь?
– Не знаю. — Катя пожала плечами. — Может, поможет? Бабушка говорит, что помогает. Она ходила к одному, когда дедушка умер.
– Тогда найдём психолога. Хорошего.
– Только не школьного. Пожалуйста.
– Не школьного. Частного.
Катя кивнула.
– И... мам.
– Да?
– Насчёт школы. — Катя смотрела в тарелку. — Можно я переведусь? В другую?
Вера помолчала. Новая школа — это сложно. Новый район, новый маршрут. Может, новая квартира. Деньги, время, силы.
Но она посмотрела на Катю — на бледное лицо, на тёмные круги — и поняла: это неважно.
– Можно. Найдём школу.
Катя подняла глаза. В них — надежда.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Если тебе там плохо — зачем оставаться?
– А деньги?
– Деньги найдём.
Катя улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему улыбнулась.
– Спасибо, мам.
– Не за что.
Они убрали со стола вместе. Катя мыла посуду, Вера вытирала. Как раньше, когда Катя была маленькой.
– Мам, — сказала Катя, отдавая тарелку. — Можно тебя спросить?
– Конечно.
– Почему ты осталась? После развода. Могла бы отдать меня папе. Тебе было бы легче.
Вера замерла с тарелкой в руках.
– Потому что ты — моя дочь. Я люблю тебя. И никогда. Слышишь? Никогда не хотела от тебя избавиться.
Катя смотрела на неё долго. Потом кивнула.
– Я тебе верю. — Она помолчала. — Теперь — верю.
Вера поставила тарелку. Обняла Катю — крепко, как раньше.
– Я тоже верю, — сказала она. — В нас. В то, что всё будет хорошо.
Катя обняла её в ответ.
– Мамуль.
Вера вздрогнула. Это слово — она не слышала его три года.
– Да, солнышко?
– Я скучала по тебе. По настоящей тебе. Не по той, которая вечно спрашивает.
– Я тоже скучала. По тебе.
Они стояли на кухне, обнявшись. За окном светило солнце — впервые за неделю.
Может, это начало. Может, теперь станет лучше.
Может.
***
В субботу Тамара Львовна не приехала. Вера сказала ей не приезжать — и она не приехала.
Но позвонила. В десять утра.
– Вера, мне нужно с тобой поговорить.
– Мне — нет.
– Послушай, я понимаю, что ты злишься...
– Вы месяц знали, что Кате плохо. Месяц! И молчали.
– Она просила не говорить!
– Она — ребёнок. А вы — взрослый человек. Вы должны были сказать мне.
– Вера, я делала то, что считала правильным...
– Правильным? — Вера засмеялась. — Правильно — это когда семья держится вместе. А вы три года были той, кому Катя доверяла. Три года она рассказывала вам всё, а мне — ничего. Вы этого добивались?
– Я не добивалась! Катя приходила ко мне сама!
– Потому что вы создали условия. «Бабушка слушает. Бабушка не осуждает. Бабушка понимает». А мать — нет. Мать — злая, мать — давит, мать — не понимает. Кто ей это внушил, Тамара Львовна?
Молчание.
– Я не внушала.
– Правда? Каждую субботу вы приезжали и рассказывали, как у меня пыльно. Как шторы криво висят. Как я плохо выгляжу. Катя это слышала. Каждую субботу.
– Это не имеет отношения...
– Имеет. Ребёнок видит, как бабушка относится к матери. И делает выводы. Если бабушка не уважает мать — значит, мать не достойна уважения.
– Вера, ты перегибаешь.
– Нет. Я наконец вижу ясно. — Вера сжала телефон. — Не приезжайте больше. Мне и Кате нужно время. Вдвоём. Без вас.
– Ты не можешь запретить мне видеть внучку!
– Могу. Это мой дом. Моя дочь. Когда Катя сама захочет вас видеть — она позвонит. А пока — не приезжайте.
Она отключилась. Руки дрожали.
Из комнаты вышла Катя. Стояла в дверях, бледная.
– Ты слышала, — сказала Вера. Не вопрос — утверждение.
– Да.
– И?
Катя помолчала. Потом сказала:
– Я не хочу, чтобы вы ссорились из-за меня.
– Это не из-за тебя. Это из-за неё. — Вера вздохнула. — Кать, я не запрещаю тебе общаться с бабушкой. Звони ей, если хочешь. Но я не хочу, чтобы она приезжала сюда. Пока.
Катя кивнула.
– Я понимаю.
– Понимаешь?
– Да. — Катя посмотрела на неё. — Я тоже злилась на неё. Иногда. Что она... ну... как будто специально. Как будто хотела, чтобы я тебя не любила.
Вера подошла к дочери. Взяла за руки.
– Ты меня любишь?
Катя помолчала.
– Да. Всегда любила. Даже когда... когда думала, что ты меня ненавидишь.
– Я тебя тоже люблю. И никогда не ненавидела.
Они обнялись. Стояли в коридоре, обнявшись, как не обнимались три года.
Потом Катя отстранилась.
– Мам, я хочу тебе кое-что показать.
– Что?
– Пойдём.
Они прошли в комнату Кати. Вера давно здесь не была — Катя не пускала. Теперь она увидела: на стене над кроватью — фотографии. Много фотографий.
Она сама. И Катя. Вместе.
Катя в три года — на пляже. Катя в пять — на руках у Веры. Катя в десять — первое сентября. Все те фото, которые Вера хранила в телефоне. Катя распечатала их. Повесила на стену.
– Кать...
– Я смотрела на них каждый вечер, — сказала Катя тихо. — Когда было совсем плохо. Смотрела и думала: это было. Это было правдой. Ты меня любила. Когда-то.
Вера почувствовала, как сжимается горло.
– Я люблю тебя сейчас. И любила всегда.
– Я знаю. Теперь — знаю.
Они стояли и смотрели на фотографии. На счастливые лица. На улыбки.
– Мы будем такими снова, — сказала Вера.
– Ты думаешь?
– Я знаю.
Катя улыбнулась. Не той горькой усмешкой, что раньше. Настоящей улыбкой.
– Хорошо.
***
Неделя прошла спокойно. Катя не ходила в школу — Вера написала справку от «семейного врача». На самом деле — просто дала ей передышку.
Они проводили время вместе. Смотрели фильмы, готовили ужины, разговаривали. Катя рассказывала про школу, про Дашу, про Диму. Вера слушала — не перебивая, не давая советов. Просто слушала.
Это было странно. И — хорошо.
В среду позвонил Игорь.
– Вера, что происходит? Мама говорит, ты запретила ей приезжать?
– Да.
– Почему?
Вера помолчала. Стоит ли рассказывать? Решила: стоит.
– Потому что три месяца нашу дочь травят в школе. Месяц назад она думала о причинении вреда. И твоя мать знала — и молчала.
Пауза. Долгая.
– Что?
– То, что слышал.
– Катя... она хотела...
– Думала об этом. Не сделала. Но думала.
– Почему мне никто не сказал?
– А ты спрашивал? — Вера почувствовала, как поднимается злость. — Ты видишь её раз в месяц. Даришь подарки. Играешь в хорошего папу. А потом уезжаешь к своей Марине и забываешь о ней до следующего месяца.
– Это несправедливо.
– Правда? Когда последний раз ты звонил Кате просто так? Не в её день рождения, не на Новый год — просто так?
Молчание.
– Я... работаю много.
– Я тоже работаю много. Шестьдесят часов в неделю. Но я каждый день готовлю ей ужин. Каждый день пытаюсь с ней поговорить. Каждый день — рядом. А ты — нет.
– Вера, послушай...
– Нет, ты послушай. Три года я одна тяну на себе всё. Работу, дом, ребёнка. Ты платишь алименты — спасибо. Но алименты — это не отцовство. Отцовство — это быть рядом. А ты — не рядом.
Игорь молчал.
– Катя хотела к тебе переехать, — продолжала Вера. — Знаешь почему? Потому что у тебя — праздник. Приставка, Турция, никаких вопросов про уроки. А здесь — будни. Здесь я спрашиваю, как дела. Здесь я слежу за учёбой. Здесь я — мать, а не аниматор.
– Я не аниматор.
– Нет? Тогда почему Катя рассказывает проблемы бабушке, а не тебе?
Пауза.
– Я не знал, что ей плохо.
– Вот именно. Не знал. Потому что не спрашивал.
Игорь вздохнул.
– Что ты хочешь от меня?
– Ничего. Просто... если хочешь быть отцом — будь отцом. Не раз в месяц. Не по праздникам. Каждый день. Звони. Спрашивай. Интересуйся. А если не хочешь — не притворяйся.
– Я люблю Катю.
– Тогда покажи это. Не подарками. Не поездками. Присутствием.
Она положила трубку.
Катя стояла в дверях. Опять слышала.
– Ты всё сказала, — произнесла она тихо.
– Да.
– И что он?
– Не знаю. Посмотрим.
Катя подошла, села рядом.
– Мам, я не хочу к нему. Переезжать.
Вера посмотрела на неё.
– Правда?
– Правда. — Катя помолчала. — Там... там хорошо. Но это не дом. Дом — здесь. С тобой.
Вера обняла её. Молча. Слова были не нужны.
***
В пятницу пришло сообщение от Тамары Львовны.
«Вера, я понимаю твою злость. Но мне нужно увидеть Катю. Хотя бы один раз. Поговорить».
Вера показала сообщение Кате.
– Хочешь с ней встретиться?
Катя думала долго.
– Да. Но... можно ты будешь рядом?
– Конечно.
Они договорились на субботу. Кафе в центре — нейтральная территория.
Тамара Львовна пришла вовремя. Выглядела... старше. Как будто за неделю постарела на год.
– Катюша.
– Привет, бабуль.
Они сели за столик. Вера — рядом с Катей. Тамара Львовна — напротив.
– Я хотела извиниться, — начала свекровь. — За то, что не сказала матери. Я думала, что защищаю тебя. Но, наверное, сделала хуже.
Катя молчала.
– Ты была для меня... как дочь. Та дочь, которой у меня не было. Игорь — мальчик, с ним другое. А ты — девочка. Моя девочка. Я хотела быть для тебя важной.
– Вы были важной, — сказала Катя тихо.
– Но не должна была быть важнее матери. — Тамара Львовна посмотрела на Веру. — Вера, я... я не хотела отнимать у тебя дочь. Честно. Просто... так получилось.
Вера молчала. Смотрела на свекровь. Видела в ней — усталую, одинокую женщину. Потерявшую мужа, потерявшую сына (в каком-то смысле), цепляющуюся за внучку.
– Я не отнимала, — продолжала Тамара Львовна. — Катя приходила ко мне сама. Звонила. Рассказывала. Я не могла её оттолкнуть.
– Но вы могли сказать мне, — ответила Вера. — Один звонок. «Вера, Кате плохо, поговори с ней». Этого было бы достаточно.
– Она просила не говорить.
– А вы — взрослый человек. Вы должны были понять: иногда нужно нарушить обещание.
Тамара Львовна опустила глаза.
– Ты права. Я была неправа.
Молчание. Катя смотрела на них обеих.
– Я не хочу, чтобы вы ссорились, — сказала она. — Вы обе — моя семья. И я люблю вас обеих.
Вера взяла её за руку.
– Мы не ссоримся. Мы... разговариваем. Это разное.
– Тогда помиритесь.
Вера посмотрела на Тамару Львовну. Свекровь смотрела на неё.
– Я не могу простить сразу, — сказала Вера. — Это было... больно. Очень.
– Я понимаю.
– Но я могу... попробовать. Постепенно.
Тамара Львовна кивнула.
– Это больше, чем я заслуживаю.
Катя улыбнулась.
– Вот и хорошо.
Они заказали чай. Разговаривали — осторожно, о нейтральном. Погода. Фильмы. Книги. Не о прошлом — о настоящем.
Когда уходили, Тамара Львовна обняла Катю.
– Береги себя, Катюша.
– Буду, баб.
Потом — повернулась к Вере.
– Вера.
– Да?
– Ты хорошая мать. Я... не всегда это признавала. Но это правда.
Вера кивнула.
– Спасибо.
Они разошлись. Катя взяла Веру под руку.
– Мам.
– Да?
– Ты правда её простишь?
– Не знаю. Может быть. Со временем.
– А папу?
Вера помолчала.
– Папу — сложнее. Но... попробую.
Катя прижалась к ней.
– Я рада, что ты моя мама.
– Я тоже рада, что ты моя дочь.
Они шли по улице. Ноябрь, холодно, но солнце светило. Впервые за долгое время — светило.
***
На следующей неделе случилось то, чего Вера не ожидала.
Позвонил Игорь.
– Вера, мне нужно поговорить. С тобой и с Катей. Лично.
– О чём?
– Приеду — расскажу.
Он приехал в воскресенье. Один, без Марины. Это было странно.
Катя вышла из комнаты, настороженная.
– Пап?
– Привет, котёнок.
Они сели на кухне. Игорь выглядел... другим. Не уверенным, как раньше. Растерянным.
– Я много думал, — начал он. — После того разговора. Ты была права, Вера. Я не был отцом. Был... спонсором. Раз в месяц привозил деньги и подарки и думал, что этого достаточно.
Катя смотрела на него молча.
– Когда ты сказала про... про то, что Катя думала... — он запнулся. — Я не спал три ночи. Думал: как я это пропустил? Как не заметил?
– Ты не был рядом, — сказала Катя тихо. — Откуда бы ты заметил?
Игорь кивнул.
– Именно. Я не был рядом. И это... это моя вина.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я хочу это изменить. Не знаю как, но хочу. Я... я поговорил с Мариной. Мы решили... — он запнулся. — Мы решили, что я буду проводить с Катей больше времени. Не раз в месяц — каждую неделю. Если ты хочешь, конечно.
Катя посмотрела на Веру.
– Хочешь? — спросила Вера.
– Не знаю. — Катя повернулась к отцу. — Пап, ты серьёзно? Или это на пару недель, а потом опять забудешь?
Игорь вздохнул.
– Я понимаю, почему ты так думаешь. Я это заслужил. Но... я хочу попробовать. Правда.
– А Марина?
– Марина тоже хочет с тобой подружиться. По-настоящему. Не как «новая жена папы», а как... ну... как человек.
Катя думала долго.
– Ладно, — сказала она наконец. — Попробуем.
Игорь улыбнулся — впервые за весь разговор.
– Спасибо, котёнок.
– Но! — Катя подняла палец. — Если ты опять пропадёшь — всё. Больше никаких шансов.
– Не пропаду. Обещаю.
Он посмотрел на Веру.
– Вера, я... я хочу извиниться. За то, что оставил тебя одну с этим. За то, что ушёл и не помогал. За всё.
Вера молчала. Три года она ждала этих слов. Три года.
– Я не могу простить сразу, — сказала она. — Но если ты правда изменишься... если будешь рядом с Катей... это многое искупит.
Игорь кивнул.
– Буду. Обещаю.
Он уехал через час. Катя стояла у окна, смотрела, как отъезжает машина.
– Мам.
– Да?
– Ты ему веришь?
Вера подошла, встала рядом.
– Хочу верить. Посмотрим.
– А если он опять пропадёт?
– Тогда — у него был шанс. Он его упустил.
Катя кивнула.
– Ладно. — Она помолчала. — Мам, а ты... ты бы вернулась к нему? Если бы он попросил?
Вера посмотрела на неё.
– Нет.
– Почему?
– Потому что... — она задумалась. — Потому что я уже не та женщина, которая была с ним. Три года я справлялась одна. И поняла: мне не нужен кто-то, чтобы быть счастливой. Мне нужна ты. Этого достаточно.
Катя улыбнулась.
– Это красиво.
– Это правда.
Они стояли у окна. За стеклом — город, огни, жизнь.
– Мам, — сказала Катя.
– Да?
– А как насчёт школы? Ты говорила про перевод.
Вера кивнула.
– Я нашла одну. Частную, рядом с домом. Не очень дорогую. Если хочешь — можем посмотреть.
– Хочу.
– Тогда завтра поедем.
Катя обняла её.
– Спасибо, мамуль.
– За что?
– За всё. За то, что осталась. За то, что борешься. За то, что любишь меня.
Вера обняла её в ответ. Крепко, как не обнимала три года.
– Я всегда буду тебя любить. Что бы ни случилось.
Они стояли так долго. Мать и дочь. Вместе.
Наконец-то — вместе.
***
Но мир не даёт покоя надолго.
В четверг позвонила Тамара Львовна. Голос был странный — напряжённый.
– Вера, мне нужно кое-что тебе сказать. Это важно.
– Слушаю.
– Игорь и Марина... — пауза. — Они хотят забрать Катю.
Вера замерла.
– Что?
– Я слышала их разговор. Вчера, когда была у них в гостях. Они говорили про опеку. Про суд. Про то, что ты «не справляешься».
– Не справляюсь?
– Это они так сказали. Не я. — Тамара Львовна вздохнула. — Вера, я знаю, мы не в лучших отношениях. Но Катя — моя внучка. И я не хочу, чтобы её отняли у тебя.
Вера села. Ноги не держали.
– Они хотят отнять Катю?
– Я не знаю подробностей. Но они говорили про юриста. Про документы. Что-то затевают.
– Но... но Игорь только что был здесь! Извинялся! Обещал!
– Я знаю. Поэтому и звоню. — Пауза. — Вера, будь осторожна. Не доверяй ему.
Вера положила трубку. Руки дрожали.
Три года она тянула на себе всё. Три года справлялась одна. И теперь — он хочет забрать Катю?
Она посмотрела на дверь комнаты дочери. Закрытую.
Нет.
Этого она не позволит.
Никогда.