ЧАСТЬ 1: ТИШИНА
– Как дела?
Катя не подняла глаз от телефона. Пальцы летали по экрану, губы чуть шевелились — читала что-то, может, отвечала кому-то. Наушники, как всегда, в ушах. Белые проводки свисали на грудь, и Вера в который раз подумала, что эти проводки — как граница. Черта, которую она не может пересечь.
– Кать, я спросила.
– Норм.
Одно слово. Четыре буквы. Три года подряд.
Вера поставила перед дочерью тарелку с котлетами. Пюре горкой, как Катя любила в детстве. Котлета сбоку, подливка отдельно. Вера помнила все её привычки — помнила, хотя Катя, кажется, забыла, что мать вообще существует.
– Я сделала твои любимые. С чесноком, как ты просила.
Катя кивнула. Не подняла глаз.
Вера села напротив. Её тарелка стояла нетронутой. Есть не хотелось. Три года не хотелось — с того дня, как Игорь сказал «я ухожу», и Катя закрылась в своей комнате. Тогда ей было тринадцать. Сейчас шестнадцать. Три года тишины.
За окном темнело. Ноябрь, шесть вечера, а уже ночь. В квартире горел свет — жёлтый, тёплый, — но тепла Вера не чувствовала. Она сидела за столом, смотрела, как дочь механически подносит вилку ко рту, и думала: когда мы стали чужими?
Телефон Кати звякнул. Она улыбнулась — быстро, одними губами — и начала печатать ответ. Вера видела эту улыбку редко. Точнее, видела её часто, но не для себя. Для телефона, для подруг, для кого-то в экране. Не для матери.
– Кто это?
– Никто.
Вера кивнула. Никто. Три года «никто». Три года «норм». Три года «отстань».
Когда Катя доела, она встала, поставила тарелку в раковину и ушла к себе. Дверь закрылась — не хлопнула, нет, Катя давно перестала хлопать дверьми. Просто закрылась. Тихо. Окончательно.
Вера осталась сидеть на кухне. Часы на стене тикали. Холодильник гудел. За окном проехала машина. Звуки жизни, которая шла мимо.
Она посмотрела на свои руки. В муке — опять забыла смахнуть. Три часа она готовила эти котлеты. Фарш перекрутила дважды, чтобы мягче. Чеснок давила сама, не через пресс — так вкуснее. Лук обжарила отдельно, добавила в последний момент. Три часа на ужин, который дочь съела за семь минут, не сказав ни слова.
Тысяча девяносто пять ужинов за три года. Вера считала. Она вообще стала много считать — так легче. Цифры не врут. Цифры показывают правду, которую не хочется видеть.
Пятьсот раз за эти три года она начинала разговор. «Как дела?» — «Норм». «Что в школе?» — «Нормально». «Хочешь поговорить?» — «Не». «Может, сходим куда-нибудь?» — «Занята». Пятьсот попыток. Пятьсот отказов.
Четыреста сообщений она отправила. «Как ты?» — «Норм». «Скоро буду» — «Ок». «Люблю тебя» — прочитано, без ответа.
Вера встала, убрала со стола. Вымыла посуду. Протёрла плиту. Движения привычные, автоматические. Руки знали, что делать, пока голова думала совсем о другом.
Три года назад всё было иначе.
Три года назад Катя прибегала с порога: «Мам, ты не поверишь!» Садилась на этот стул, болтала ногами, рассказывала про школу, про подруг, про учителей. Смеялась. Злилась. Плакала. Жила. А Вера слушала, кивала, советовала. Они были вместе. Они были семьёй.
А потом Игорь сказал: «Я полюбил другую».
Вера помнила этот вечер до мелочей. Катя была в школе на продлёнке. Игорь пришёл раньше обычного, сел на кухне — вот на этот стул, где сейчас сидела Вера — и сказал. Просто сказал. Без предисловий, без подготовки. «Я полюбил другую. Её зовут Марина. Я ухожу».
Семнадцать лет брака. Семнадцать лет общей жизни. Одно предложение — и всё закончилось.
Вера не плакала тогда. Не кричала. Спросила только: «А Катя?»
Игорь пожал плечами. «Катя останется с тобой. Я буду помогать».
Помогать. Алименты приходили вовремя — этого не отнять. Двадцать пять тысяч в месяц. Ровно. Ни рублём больше.
Репетиторы по математике — двенадцать тысяч в месяц. Английский — восемь тысяч. Подготовка к ЕГЭ — пятнадцать. Секция по плаванию, которую Катя бросила через полгода — пять тысяч. Курсы по программированию, которые она ненавидела — десять тысяч. Двести сорок тысяч в год только на образование. Плюс одежда. Плюс еда. Плюс квартира.
Вера работала. Шестьдесят часов в неделю. Экономист в строительной компании. Отчёты, сметы, расчёты. Цифры, цифры, цифры. Иногда ей казалось, что вся её жизнь превратилась в одну большую таблицу: доходы минус расходы, остаток — ноль. Ничего для себя. Всё для Кати.
А Катя молчала.
Вера выключила свет на кухне и пошла в свою комнату. По пути остановилась у двери Кати. Из-за неё — тишина. Ни музыки, ни голоса. Может, уснула? Нет, рано. Наверное, сидит в телефоне.
Она подняла руку, чтобы постучать. Замерла. Опустила.
Три года она стучалась в эту дверь. В буквальном смысле и в переносном. Три года билась в закрытую стену. Хватит.
Вера ушла к себе.
***
Утро началось как обычно. Будильник в шесть тридцать. Душ. Кофе. Завтрак для Кати — каша, которую та не ест, и бутерброд, который уносит в школу.
Катя вышла в семь пятнадцать. Сонная, хмурая, в наушниках. Сунула бутерброд в рюкзак, буркнула «пока» и ушла. Дверь хлопнула — в коем-то веки хлопнула, видимо, торопилась.
Вера осталась с недопитым кофе. Кашу выбросила — опять. Третий раз на этой неделе. Катя её не ест, но Вера всё равно готовит. Надеется, что однажды дочь сядет, попробует и скажет: «Вкусно, мам».
Глупая надежда. Детская.
На работу Вера добиралась сорок минут. Метро, пересадка, автобус. Раньше они жили ближе к центру — в квартире Игоря. После развода Вера съехала. Не хотела оставаться там, где всё напоминало о нём. Сняла однушку на окраине, потом накопила на первый взнос, взяла ипотеку на двушку. Пять лет копила. Пять лет откладывала с каждой зарплаты, отказывала себе во всём. Отпуск? Какой отпуск. Новое пальто? Старое ещё походит. Кино, рестораны, подруги? Некогда. Работа — дом — работа.
Зато теперь у Кати есть своя комната. Четырнадцать квадратов, окно на парк, стол у окна, как она хотела. Вера сама красила стены — в нежно-голубой, Катин любимый цвет. Сама собирала мебель. Сама вешала шторы.
Катя въехала, осмотрелась и сказала: «Норм». И закрылась в своей комнате.
В офисе Вера сразу погрузилась в работу. Отчёт за квартал, смета на новый объект, сверка с подрядчиками. Цифры успокаивали. С цифрами всё понятно: дебет, кредит, сальдо. Не то что с людьми.
В обед позвонила Лена.
– Верка, ты как?
– Нормально.
– Врёшь. По голосу слышу.
Лена была единственной подругой, которая осталась после развода. Остальные как-то незаметно растворились — кто-то ушёл к Игорю, кто-то просто исчез. Лена осталась. Приезжала раз в месяц, привозила вино и пирожные, слушала Верины жалобы и говорила: «Всё будет хорошо». Вера не верила, но слушать было приятно.
– Катя опять молчит, — сказала Вера.
– Опять? Она когда-то переставала?
– Нет. Но вчера было... совсем плохо. Я приготовила её любимые котлеты. Три часа возилась. Она съела и ушла. Даже «спасибо» не сказала.
Лена вздохнула.
– Вер, она подросток. Они все такие.
– Три года, Лен. Три года она со мной не разговаривает. Это не «подросток». Это что-то другое.
– Может, к психологу сходить? С ней поговорить?
– Предлагала. Она сказала «не надо». Я записала её насильно — она не пошла. Просто не вышла из комнаты.
– А Игорь что говорит?
Вера хмыкнула.
– Игорь говорит, что я драматизирую. Что Катя у него «нормальная». Что проблема во мне.
– Ну он и козёл.
– Да ладно, Лен. Мы это уже сто раз обсуждали.
Они помолчали. Потом Лена сказала:
– Слушай, может, тебе отпустить? Ну, перестать пытаться. Подожди, пока сама придёт.
– Три года жду.
– Ещё подождать.
Вера посмотрела в окно. Серое небо, серые дома, серые люди внизу. Всё серое.
– Я боюсь, Лен.
– Чего?
– Что она не придёт. Никогда.
После работы Вера зашла в магазин. Купила продукты на неделю: мясо, овощи, крупы. Катины йогурты — клубничные, с гранолой. Катин сок — яблочный, только определённой марки. Катино печенье — овсяное, в синей упаковке. Всё Катино. Для себя Вера взяла только хлеб.
Дома было тихо. Катя ещё не вернулась. По средам у неё английский до шести, потом час на дорогу. Придёт к семи.
Вера поставила продукты в холодильник. Начала готовить ужин — рыба в духовке, как Катя любит. Нет, любила. Раньше любила. Сейчас Вера уже не знала, что дочь любит.
В семь Катя не пришла. В семь тридцать — тоже. Вера написала: «Ты где?» Ответ пришёл через десять минут: «У Даши». Ни «задержусь», ни «скоро буду». Просто «у Даши».
Вера выключила духовку. Рыба подождёт.
Она села на диван, взяла телефон. Открыла переписку с Катей. Пролистала вверх. Последний нормальный разговор — три года назад. «Мам, можно мне на день рождения к Алёне?» — «Конечно, солнышко. Во сколько заберу?» — «В девять!» — «Хорошо, буду. Люблю тебя!» — «И я тебя, мамуль!»
Мамуль. Катя так её называла. Давно. В другой жизни.
Вера листала дальше. После развода тон изменился. «Как дела?» — «Норм». «Купить что-нибудь?» — «Не». «Люблю» — прочитано, без ответа. Сотни таких сообщений. Сотни попыток достучаться.
Она закрыла переписку. Открыла фотоальбом. Катя в три года — смеётся, бежит по пляжу. Катя в пять — на руках у Веры, обнимает за шею. Катя в десять — первое сентября, белые банты, букет в руках. «Мама, сфоткай меня!» Катя в двенадцать — последний счастливый год. Новый год, ёлка, подарки. Катя в пижаме с единорогами, счастливая, сонная. «Мам, это лучший Новый год в моей жизни!»
Вера смотрела на фотографии, и что-то сжималось в груди. Та девочка — куда она делась? Куда исчезла Катя, которая говорила «мамуль» и обнимала перед сном?
Дверь хлопнула. Вера вздрогнула, спрятала телефон.
– Привет, — сказала она. — Рыба готова. Будешь?
Катя прошла мимо кухни, не остановившись.
– Не голодная. Мы у Даши ели.
– А что ели?
– Пиццу.
Дверь в комнату закрылась.
Вера достала рыбу из духовки. Красивая, золотистая, с лимоном и травами. Два часа возилась. Катя даже не посмотрела.
Она поставила рыбу на стол. Села напротив пустого стула. И впервые за три года — заплакала.
***
Суббота. День, которого Вера ждала и боялась одновременно.
Тамара Львовна приезжала каждую субботу. Ровно в двенадцать — ни минутой раньше, ни минутой позже. Педантичная, как часы. И такая же механическая.
Вера помнила её другой. Семнадцать лет назад, когда они с Игорем только поженились, Тамара Львовна казалась милой. Заботливой. «Сыночек, ты поел?» «Веронька, тебе не холодно?» Потом Вера поняла: эта забота — только про Игоря. Вера была приложением. Мама для внуков, кухарка для сына.
Когда родилась Катя, Тамара Львовна изменилась. Не к Вере — к внучке. «Катенька — моя копия». «Катенька — вся в бабушку». «Катенька, хочешь конфетку?» Вера терпела. Ради Игоря, ради семьи.
После развода терпеть стало сложнее. Тамара Львовна не ушла из их жизни — наоборот, стала приезжать чаще. «Я же бабушка. Я имею право видеть внучку». Вера не спорила. Катя любила бабушку. А Вера любила Катю.
В двенадцать ноль-ноль раздался звонок. Вера открыла дверь.
Тамара Львовна стояла на пороге — высокая, прямая, в дорогом пальто. Губы поджаты, взгляд цепкий. На пальце — кольцо с крупным камнем, которое она крутила, когда была чем-то недовольна. Сейчас она его крутила.
– Здравствуй, Вера.
– Здравствуйте, Тамара Львовна. Проходите.
Свекровь прошла в квартиру, огляделась. Взгляд задержался на полке с пылью — Вера не успела протереть — и на шторах, которые чуть криво висели.
– У тебя мило, — сказала Тамара Львовна. Это был не комплимент.
– Спасибо. Чай?
– Если нетрудно.
Вера пошла на кухню. За спиной услышала:
– Катюша! Бабушка приехала!
И — чудо. Дверь комнаты открылась. Катя вышла. Без наушников. Улыбаясь.
– Бабуля!
Вера замерла у чайника. Смотрела, как дочь обнимает свекровь. По-настоящему обнимает — не формально, не отстранённо. Прижимается, как ребёнок.
– Как ты выросла! — восхитилась Тамара Львовна. — Настоящая красавица!
– Ой, бабуль, скажешь тоже.
Они прошли в гостиную, сели на диван. Катя — рядом с бабушкой, почти вплотную. Щебетала что-то про школу, про подруг, про какой-то фильм. Вера стояла на кухне и слушала.
Три года она не слышала этот голос. Живой, весёлый, настоящий. Три года дочь отвечала ей односложно, а с бабушкой — болтала без умолку.
Чайник закипел. Вера налила чай, принесла в гостиную. Поставила чашки на стол.
– Спасибо, — сказала Тамара Львовна.
Катя ничего не сказала. Даже не посмотрела.
– И представляешь, баб, Светка на физре упала! Прямо на задницу! Все ржали!
Тамара Львовна улыбалась. Кивала. Катя продолжала рассказывать — про школу, про учителей, про контрольные. Вера сидела в кресле напротив и слушала. Это был другой человек. Не тот, который отвечает «норм». Живой ребёнок.
– А как уроки? — спросила бабушка.
– Норм! По русскому четвёрка вышла. По математике — ну, там сложно, но репетитор говорит, что к ЕГЭ подтяну.
Вера открыла рот, чтобы сказать: «Я не знала про четвёрку». Закрыла. Какой смысл?
– Молодец, Катенька. А мальчики как?
Катя покраснела. Вера увидела это и насторожилась.
– Бабуль, ну что ты...
– Что? Бабушке всё можно рассказать.
Катя оглянулась на Веру. Быстрый взгляд — и отвернулась.
– Потом расскажу.
– Ладно, ладно. — Тамара Львовна похлопала её по руке. — Потом так потом.
Вера сидела неподвижно. «Потом расскажу». Бабушке. Не матери.
Они пили чай, болтали о чём-то. Вера не слушала. Смотрела на дочь — на румянец, на улыбку, на блестящие глаза. С ней Катя такой не была. Никогда за эти три года.
Потом Катя ушла к себе — «уроки делать». Тамара Львовна осталась.
– Чай хороший, — сказала она. — Сама заваривала?
– Да, — ответила Вера. И добавила: — Вы часто разговариваете с Катей?
Брови Тамары Львовны поднялись.
– Конечно. Каждый день созваниваемся.
– Каждый день?
– А что? Мы близки. Катя мне доверяет.
Вера сглотнула.
– Она... она вам рассказывает про свою жизнь?
– Рассказывает. — Тамара Львовна покрутила кольцо. — Больше, чем тебе, видимо.
Это был удар. Прямой, точный. Вера дёрнулась, но сдержалась.
– Мы с ней... не очень ладим. Последнее время.
– «Последнее время»? — Свекровь хмыкнула. — Вера, она с тобой три года не разговаривает. Ты это называешь «последнее время»?
– Я пытаюсь.
– Плохо пытаешься.
Вера стиснула чашку. Пальцы побелели.
– Тамара Львовна, я работаю шестьдесят часов в неделю, чтобы Катя ни в чём не нуждалась. Я готовлю каждый день. Я покупаю ей всё, что она хочет. Я...
– Ты даёшь ей деньги и еду. — Свекровь смотрела холодно. — А она хочет другого.
– Чего?
– Понимания. Тепла. Чтобы её выслушали, а не допрашивали.
– Я не допрашиваю!
– Катя говорит иначе.
Вера замерла.
– Что она говорит?
Тамара Львовна помолчала. Покрутила кольцо. Потом сказала:
– Она говорит, что ты её достала своими вопросами. Что ты вечно лезешь в её жизнь. Что с тобой невозможно разговаривать.
Каждое слово — как пощёчина. Вера чувствовала, как горят щёки.
– Я... я просто хочу знать, как она.
– Хочешь знать — научись слушать. А не допрашивать.
Свекровь допила чай и встала.
– Пойду попрощаюсь с Катенькой.
Она вышла из гостиной. Вера слышала, как открылась дверь комнаты, как они что-то говорили — тихо, почти шёпотом. Потом смех — Катин смех, который Вера не слышала годами.
Тамара Львовна вернулась через пять минут. Надела пальто.
– До свидания, Вера.
– До свидания.
У двери свекровь обернулась.
– Да, чуть не забыла. У Кати молодой человек. Димой зовут. Они уже два месяца встречаются.
Вера не двинулась. Не моргнула.
– Два месяца?
– Да. Я думала, ты знаешь.
– Нет.
– Ну вот, теперь знаешь. — Тамара Львовна улыбнулась — тонко, едва заметно. — Пока.
Дверь закрылась.
Вера стояла в коридоре. Два месяца. У её дочери два месяца есть парень, и она узнаёт об этом от свекрови.
Она прошла на кухню. Вымыла чашки. Руки двигались сами, а голова была пустой. Два месяца. Два месяца она ничего не знала.
– Кать.
Вера стояла у двери комнаты. Постучала.
– Чего?
– Можно войти?
Пауза. Потом:
– Ну, заходи.
Вера открыла дверь. Катя сидела на кровати с телефоном. Как всегда.
– Бабушка рассказала, что у тебя... кто-то есть. Дима?
Катя подняла глаза. Холодные, настороженные.
– И?
– И... я хотела узнать от тебя. Почему ты мне не сказала?
– А зачем?
Вера моргнула.
– Как — зачем? Я твоя мать.
– Ну и что?
– Я... я хочу знать, что происходит в твоей жизни.
Катя усмехнулась. Это была нехорошая усмешка — взрослая, циничная.
– Мам, тебе что ни скажи — ты начинаешь допрос. «Кто такой? Где познакомились? А он хорошо учится?» Достала.
– Я не допрашиваю. Я просто спрашиваю.
– Одно и то же.
Вера чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Обида? Злость? Боль?
– Ты бабушке рассказываешь всё. А мне — ничего. Почему?
– Потому что бабушка слушает. А ты — нет.
– Я слушаю!
– Нет. Ты ждёшь, пока я закончу, чтобы вставить своё.
Вера открыла рот. Закрыла. Она не знала, что сказать.
– Катя...
– Мам, я устала. Можешь выйти?
Вера стояла на пороге. Смотрела на дочь — чужую, холодную. Ту, которая рассказывает бабушке, но не ей. Ту, которая два месяца скрывала парня.
– Хорошо, — сказала она. — Выйду.
Дверь закрылась. Вера прислонилась к стене в коридоре.
Бабушка слушает. А ты — нет.
Может, это правда? Может, она и правда не слушает? Задаёт вопросы, но не слышит ответов?
Вера прошла в свою комнату. Легла на кровать. Потолок над головой — белый, скучный. Три года она смотрела на этот потолок ночами. Три года думала: что я делаю не так?
Телефон звякнул. Сообщение от Лены: «Как ты?»
Вера начала печатать ответ: «Узнала, что у Кати два месяца есть парень. От свекрови».
Лена ответила сразу: «Ох. Сочувствую».
«Она сказала, что я не слушаю. Что допрашиваю».
«А ты?»
Вера думала. Она допрашивает? Может быть. Может, она и правда спрашивает не так. Может, тон не тот. Может, слова не те.
«Не знаю, — написала она. — Может, и правда».
«Попробуй не спрашивать. Просто быть рядом».
«Три года я рядом. Она меня не видит».
Лена долго не отвечала. Потом написала: «Подростки — сложно. Но она вернётся. Ты — её мать. Она вернётся».
Вера отложила телефон. Закрыла глаза.
Она вернётся.
Вернётся ли?
***
Прошла неделя. Вера изменила тактику.
Она перестала спрашивать. Совсем.
Катя выходила к ужину — Вера молчала. Катя уходила к себе — Вера молчала. Катя опаздывала с английского — Вера не писала «где ты?», ждала молча.
На третий день Катя сама спросила:
– Мам, ты чего?
– В смысле?
– Ну... молчишь.
– Я думала, тебе так лучше. Ты же говорила — я достала.
Катя посмотрела на неё странно. Хотела что-то сказать — и не сказала. Ушла к себе.
На пятый день она села ужинать на кухне, а не унесла тарелку к себе. Вера делала вид, что не заметила. Но сердце билось чаще.
– У нас контрошу по алгебре перенесли, — сказала Катя.
Вера подняла глаза. Не перебила.
– На понедельник. А я думала, в среду.
– Успеешь подготовиться?
– Наверное. — Катя пожала плечами. — Репетитор поможет.
Это был самый длинный разговор за три года. Шесть предложений. Целых шесть.
Вера кивнула и продолжила есть. Не стала спрашивать «а что на контрошке?», «а какие темы?», «а ты уверена, что готова?». Просто кивнула.
Катя доела, отнесла тарелку и ушла. Но у двери обернулась.
– Спасибо. За ужин.
Впервые за три года.
Вера сидела на кухне ещё долго. Смотрела на закрытую дверь. Улыбалась.
Может, Лена права. Может, нужно просто быть рядом. Не давить. Ждать.
Может, Катя вернётся.
***
В субботу приехала Тамара Львовна.
– Верунь, ты прекрасно выглядишь! — сказала она с порога.
Это было враньё, но вежливое.
– Спасибо. Проходите.
Тамара Львовна прошла, села на свой стул. Катя вышла из комнаты — опять без наушников, опять с улыбкой.
– Бабуль!
Они обнялись. Вера принесла чай.
Разговор шёл как обычно: школа, подруги, фильмы. Катя болтала без умолку, Тамара Львовна кивала. Вера сидела молча, не вмешивалась. Новая тактика.
Потом свекровь сказала:
– Катюша, я тебе конфеты привезла. В сумке, в прихожей.
Катя вскочила.
– Ура!
Она убежала. Тамара Львовна повернулась к Вере.
– Вера, мне нужно с тобой поговорить.
Вера напряглась.
– О чём?
– О Кате. — Свекровь понизила голос. — Она мне кое-что рассказала. Я думаю, тебе стоит знать.
Сердце забилось быстрее.
– Что случилось?
– Она... — Тамара Львовна помолчала. — Она хочет переехать к Игорю.
Вера не сразу поняла. Переехать? К Игорю?
– Что?
– Говорит, с тобой тяжело. Что ты давишь. Что ты...
– Я перестала давить! — Вера почти крикнула, но вовремя спохватилась. — Я неделю ничего не спрашивала. Она сама начала разговаривать.
– Видимо, недостаточно.
Вера стиснула кулаки под столом.
– Тамара Львовна, что вы хотите от меня? Я пытаюсь. Я всё время пытаюсь.
– Я просто передаю то, что она сказала. — Свекровь развела руками. — Не стрелять же в гонца.
– Почему она говорит это вам, а не мне?
– Потому что мне она доверяет.
Вера чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное. Злость. Настоящая злость.
– А мне, значит, не доверяет.
– Не мне судить. — Тамара Львовна встала. — Я просто хотела, чтобы ты знала. Как мать.
Катя вернулась с коробкой конфет. Счастливая, довольная.
– Баб, мои любимые! Спасибо!
– Для тебя — всё, Катенька.
Они опять болтали о чём-то. Вера сидела молча. В голове стучало: «Переехать к Игорю. Переехать к Игорю. Переехать».
Когда Тамара Львовна уехала, Вера осталась сидеть на кухне. Катя ушла к себе — как всегда.
Три года Вера терпела. Три года ждала. Три года пыталась.
И всё равно — мало.
Она достала телефон. Набрала Лене: «Катя хочет переехать к Игорю».
Ответ пришёл через минуту: «Что???»
«Свекровь сказала. Говорит, Катя ей жаловалась».
«А ты спросила у Кати?»
Вера посмотрела на закрытую дверь.
«Нет. Боюсь».
«Вер, ты должна поговорить. Это твоя дочь».
Вера встала. Прошла к двери Кати. Постучала.
– Кать, можно?
Пауза.
– Ну, заходи.
Вера вошла. Катя сидела на кровати с телефоном. Как всегда.
– Бабушка мне сказала... — Вера запнулась. — Она сказала, что ты хочешь к папе переехать. Это правда?
Катя подняла глаза. Долгий взгляд — непонятный, нечитаемый.
– А что, нельзя?
– Можно. Но... почему?
– Потому что там спокойнее.
– Спокойнее?
– Мам, ну ты же понимаешь. — Катя вздохнула. — Ты всё время что-то хочешь от меня. Даже когда молчишь — я чувствую. Ты ждёшь. Смотришь. Это... напрягает.
Вера села на край кровати. Катя чуть отодвинулась.
– Я твоя мать. Я просто... хочу быть частью твоей жизни.
– А я не хочу, чтобы ты была частью.
Слова прозвучали как удар. Вера отшатнулась.
– Не хочешь?
– Не сейчас. — Катя смотрела в телефон, не поднимая глаз. — Может, потом. Когда вырасту.
– Когда вырастешь — будет поздно.
– Мам, не начинай.
– Я не начинаю. Я просто... — Вера замолчала. Что сказать? Как достучаться?
– Мам, я устала. Можешь выйти?
Вера встала. Ноги были как ватные.
– Хорошо. — Она пошла к двери. У порога обернулась. — Катя.
– М?
– Я люблю тебя. Что бы ты ни думала.
Катя не ответила. Только плечом дёрнула.
Вера вышла. Закрыла дверь.
Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
«Я не хочу, чтобы ты была частью».
Как жить с этим?
Она прошла в свою комнату. Легла. Не заплакала — слёзы кончились давно. Просто лежала и смотрела в потолок.
Три года. Три года она ждала, что станет лучше.
Не стало.
Может, и не станет.
Телефон завибрировал. Сообщение от Тамары Львовны: «Вера, я забыла сказать. На следующей неделе мы с Катюшей планируем съездить к Игорю. Она хочет посмотреть его новую квартиру. Надеюсь, ты не против?»
Вера смотрела на экран.
Не против.
Конечно, она против. Но кого это волнует?
«Хорошо, — написала она. — Только предупредите заранее».
«Конечно, дорогая. Спокойной ночи».
Вера отложила телефон.
Спокойной ночи.
Ночь не будет спокойной. Она это знала.
***
Неделя прошла в напряжённой тишине.
Катя выходила к ужину, ела молча, уходила. Ни «спасибо», ни «вкусно». Просто механические движения — вилка, рот, жевание, уход.
Вера не спрашивала ничего. Не пыталась говорить. Просто готовила, накрывала, убирала. Как обслуга.
В среду позвонил Игорь.
– Вера, привет.
– Привет.
Голос был такой же, как раньше. Уверенный, спокойный. Голос человека, у которого всё хорошо.
– Мама сказала, что Катя хочет посмотреть нашу квартиру. В субботу. Ты не против?
– А если против — что изменится?
Пауза.
– Вера, я не хочу ссориться. Просто спрашиваю.
– Да, я не против. Пусть едет.
– Хорошо. Я её заберу в два.
– Ладно.
Он помолчал. Потом сказал:
– Вер, мама говорит, что Катя хочет у нас пожить. Какое-то время. Ты в курсе?
Вера сжала телефон.
– В курсе.
– И что ты думаешь?
– А что я могу думать? Она меня не слушает.
– Может, потому что ты не так говоришь?
– Игорь, — Вера почувствовала, как закипает злость, — ты три года видишь её раз в месяц. Ты платишь алименты и думаешь, что этого достаточно. Не тебе мне указывать, как разговаривать с дочерью.
– Я не указываю. Я просто...
– Просто заберёшь её в субботу. До свидания.
Она отключилась. Руки дрожали.
Три года. Три года она тянула на себе всё — работу, дом, дочь. Игорь приезжал раз в месяц, дарил подарки, играл в «хорошего папу». А она была той, кто говорит «сделай уроки», «убери комнату», «хватит сидеть в телефоне». Плохой полицейский. Всегда.
Теперь Катя хочет к нему. К тому, кто ушёл. К тому, кто бросил.
Справедливо?
Нет.
Но разве жизнь справедлива?
***
В субботу Игорь приехал в два. Вера слышала, как хлопнула дверь машины, как раздался звонок. Открывать не пошла — Катя сама побежала.
– Пап!
– Привет, котёнок!
Вера стояла на кухне. Смотрела в окно. Не хотела видеть.
Шаги в коридоре. Катя сунула голову на кухню:
– Мам, я уехала. Вернусь вечером.
– Хорошо.
Катя уже повернулась, чтобы уйти. Вера окликнула:
– Кать.
– М?
– Хорошо провести время.
Катя моргнула. Кажется, не ожидала.
– Ага. Пока.
Дверь хлопнула.
Вера осталась одна.
Она простояла у окна, пока машина Игоря не уехала. Чёрный внедорожник, новый — наверное, с Мариной купили. У них всё новое: квартира, машина, жизнь. У Веры — только ипотека и дочь, которая хочет уехать.
Телефон зазвонил. Лена.
– Ну что?
– Уехала.
– К Игорю?
– Да.
– И как ты?
Вера помолчала.
– Не знаю, Лен. Пусто как-то.
– Приехать?
– Не надо. Я справлюсь.
Она справится. Она всегда справляется. Три года справлялась — и ещё справится.
День тянулся медленно. Вера убрала квартиру — хотя убирать было нечего. Приготовила ужин — хотя есть его будет одна. Посмотрела фильм — не запомнила ни одного кадра.
В восемь вечера позвонила Катя.
– Мам, я останусь у папы ночевать. Можно?
Вера сглотнула.
– А школа завтра?
– Воскресенье же.
– Да. Точно. Воскресенье. — Вера потёрла лоб. — Хорошо. Оставайся.
– Спасибо!
Катя отключилась. Радостная. Счастливая.
Там, где Вера — «спасибо» не говорят. А там, у Игоря — говорят.
Вера положила телефон. Посмотрела на накрытый стол. Два прибора. Один — лишний.
Она убрала лишнюю тарелку. Поела одна. Легла спать рано — в десять. Сон не шёл.
В час ночи пришло сообщение. От Тамары Львовны.
«Вера, Катюша в восторге от квартиры Игоря. Кажется, ей там очень понравилось».
Вера смотрела на экран.
Понравилось.
Конечно, понравилось. Там — новая мебель, большой телевизор, игровая приставка. Там — папа, который не спрашивает про уроки, и Марина, которая хочет понравиться. Там — праздник.
А здесь — будни. Работа, ужины, «сделай уроки». Здесь — мать, которая достала.
Вера отложила телефон. Закрыла глаза.
Завтра Катя вернётся. Или не вернётся?
Она больше не была уверена ни в чём.
***
Катя вернулась в воскресенье вечером. Игорь привёз её сам — не довёл до двери, высадил у подъезда. Вера видела в окно, как дочь машет ему, как садится в машину Тамара Львовна — она тоже там была, оказывается.
Дверь открылась. Катя вошла — румяная, весёлая.
– Привет, мам!
Вера вздрогнула. «Привет, мам» — не буркнутое, а нормальное.
– Привет. Как съездила?
– Круто! У папы квартира — огонь! Три комнаты, вид на реку, и у него игровая приставка!
– Рада, что понравилось.
Катя скинула куртку, прошла на кухню. Открыла холодильник.
– Есть хочу. У папы только пиццу заказывали, надоело уже.
Вера смотрела на неё. Другая Катя. Живая, разговорчивая. Та, которая была три года назад.
– Могу разогреть борщ. Вчера варила.
– Давай!
Вера достала кастрюлю, включила плиту. Руки двигались машинально, а голова думала: что изменилось? Почему она такая?
Катя села за стол. Болтала — про квартиру, про Марину («она ничего, нормальная»), про папину машину. Вера слушала. Не перебивала. Кивала.
– А ещё папа сказал, что летом мы поедем в Турцию. Все вместе — он, Марина и я. Ты не против?
Вера замерла у плиты.
– В Турцию?
– Ага. На две недели. Папа платит.
– А... а когда?
– В июле. После экзаменов.
Вера поставила тарелку с борщом перед Катей. Руки чуть дрожали.
– Хорошо. Если хочешь — поезжай.
– Серьёзно? — Катя удивилась. — Ты не против?
– Почему я должна быть против?
– Ну... — Катя пожала плечами. — Думала, ты скажешь «нет».
– Я не хочу запрещать тебе видеться с отцом.
Катя смотрела на неё долго. Потом сказала:
– Ты странная сегодня.
– Странная?
– Ну... добрая какая-то.
Вера улыбнулась — через силу.
– Я всегда добрая. Ты просто не замечаешь.
Катя хмыкнула и начала есть. Вера села напротив. Смотрела, как дочь ест — жадно, с аппетитом. После пиццы — борщ. Смешно.
– Вкусно, — сказала Катя с набитым ртом.
– Спасибо.
Они молчали. Но это было другое молчание — не тяжёлое, не давящее. Почти нормальное.
Катя доела, отнесла тарелку в раковину. Обернулась.
– Мам.
– М?
– Я... спасибо, что отпустила. К папе.
Вера кивнула.
– Всегда пожалуйста.
Катя ушла к себе. Дверь закрылась — но не хлопнула. Просто закрылась.
Вера сидела на кухне. Смотрела на закрытую дверь.
Может, всё не так плохо. Может, Кате просто нужно время. Может, если отпустить — она вернётся сама.
Может.
Телефон зазвонил. Тамара Львовна.
– Вера, добрый вечер.
– Добрый.
– Катюша добралась?
– Да, всё хорошо.
– Отлично. — Пауза. — Вера, я хотела с тобой поговорить. Есть минутка?
Вера напряглась.
– Слушаю.
– Катюша... она мне кое-что рассказала. Сегодня, когда мы ехали от Игоря.
– Что?
Тамара Львовна помолчала. Потом сказала:
– Она хочет тебе что-то сказать. Но боится. Говорит, ты не поймёшь.
– Что — не пойму?
– Не знаю. Она не сказала. Только просила... подготовить тебя.
Вера чувствовала, как сердце начинает биться быстрее.
– Подготовить — к чему?
– К разговору. — Голос свекрови был серьёзным. — Вера, я не знаю, что она хочет сказать. Но, кажется, это важно. Очень важно.
– Когда?
– Не знаю. Скоро. Она так сказала — «скоро».
Вера сидела неподвижно. Рука с телефоном застыла у уха.
– Хорошо. Спасибо, что предупредили.
– Пожалуйста. — Тамара Львовна помолчала. — Вера.
– Да?
– Выслушай её. Не перебивай. Просто выслушай.
– Я постараюсь.
– Постарайся.
Свекровь отключилась.
Вера сидела на кухне. Телефон в руке, тишина вокруг.
Катя хочет что-то сказать. Что-то важное.
Что?
Вера не знала. Но чувствовала — это изменит всё.
Она посмотрела на дверь комнаты Кати. Закрытую, как всегда.
Скоро она откроется.
Скоро она узнает.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...