Через месяц после коронации Николая второго молодожёны, поцеловавшись трижды, начали семейную жизнь в избе родителей жениха. На радость старикам невестка Авдотья скоро освоилась, да и повела домашнее хозяйство. А сын Иван, сняв с отца заботы, принялся плотничать. К весне родили дочку. Хорошее время пошло для семьи Плотниковых, счастливое.
Пока рабочие в соавторстве с Георгием Гапоном только составляли петицию к царю, у Плотниковых скоропостижно помер голова семейства. Похоронили его рядом с отцом на старом погосте. А вскоре померла и бабка, не сумев пережить разлуки с мужем.
Точно тень легла на избу Плотниковых. Остались Иван с Авдотьей и дочкой Оленькой одни. Перестали петь вечерами песни, печь пироги по праздникам и собирать гостей. И только Столыпинская аграрная реформа, обнаружив в Иване мечту о постройке хорошего хозяйства, подвигла его к действию. Он без сожаления обменял два укреплённых участка на двадцать десятин хлебородной земли, расположенной вблизи спокойной речки. И приступил к строительству пятистенной избы.
Не долго радовались новосёлы житью в просторных комнатах. Не много выпили чистой водицы из нового колодца. Не успели насладиться заслуженным умиротворением, как в калитку постучалась война. Первая. Мировая. Ивана мобилизовали в пехотную дивизию.
Четыре года Авдотье с дочкой приходилось самостоятельно вспахивать землю, готовить дрова к зиме, поддерживать хозяйство. Хорошим для них подспорьем была выторгованная Иваном на рынке лошадёнка – кормилица. Но и ту на второй год войны увели для нужд армии. А после и вовсе принудили Авдотью вместе с другими деревенскими бабами заниматься заготовкой дров для военных заводов. Оленька выросла к тому времени, окрепла телом и, чем могла, помогала матери.
Бог миловал. Вернулся Иван с войны целым. Лишь только отпечаталась на его лица гримаса, вызванная сильной головной болью.
– Вот и руки у меня целы, – говорил он жене, заикаясь и показывая на дрожащие конечности, – а не поднимаются. Ни топора не могу ими ухватить, ни лопаты.
– Время лечит, – отвечала Авдотья.
– Вот и ноги целы, – говорил он дочери, – а боязно на них портки одевать и выходить из дому.
– Ничего, тятя, – отвечала Оленька, – минует недуг.
– Вот и голова на месте, – говорил он сельскому доктору, – а ничего в ней, окромя шума и пустоты, не бывает.
Доктор только то и сделал, что присоветовал Авдотье мужа теплом и заботой лечить.
– Нет иного способа, – прибавил он, уходя, – енту заразу преодолеть. Нету.
Оле, как и многим девушкам, не могущим оставить в одиночестве нуждающихся в помощи родителей, пришлось на долгие годы позабыть о замужестве.
Деревенская мирная жизнь и забота дочери благотворно подействовали на психическое состояние Ивана. Он начал браться за простую работу, а скоро и вовсе вернулся к плотничеству. Изба ожила. Обзавелась новыми резными ставнями и пропахла запахом свежих опилок.
– Поднялся отец, – говорила дочери Авдотья. – Да и тебе пришла пора о замужестве задуматься.
– Я бы и рада, – отвечала Оля. – Да вот только не осталось после войны в деревнях мужиков. Всюду бабы. И в полях, и на лугу, и на тракторах – всё одни они работают. Не за кого мне замуж выйти, мама. Не за кого.
– Ничего, дочка, – говорила Авдотья с уверенностью. – Всякому человеку в жизни счастье улыбается.
И оно улыбнулось ей в городе. Оля встретила того, с кем намеривалась провести остаток жизни. И всем сердцем полюбила. Родилась у Ивана и Авдотьи долгожданная внучка. Но, не успев отпраздновать её двухлетия, вспыхнула Великая Отечественная война.
Писем от мужа, ушедшего добровольцем, Оля так и не дождалась. Сначала укоряла плохую работу почтовой связи, нехватку бумаги на фронте, а потом и вовсе решила, что он ранен в руку. Эта мысль и подтолкнула её, оставив дочку на присмотр родителей, записаться в ряды санитарок и отправиться на поиски мужа.
Зимой Аннушка слегла с высокой температурой. А деревню заняли уставшие солдаты врага, нуждающиеся в отдыхе и сытном обеде.
– Лей на стол помои! – крикнул Иван, поспешив с лопатой на двор.
– Но зачем! – отвечала Авдотья.
– Лей, говорю!
Она подчинилась. Опорожнила помойное ведро на обеденный стол, а затем с болью в сердце наблюдала за тем, как Иван размазывал по входной двери, тёсанным половым доскам и домашней утвари, принесённый со двора навоз.
Раздавшиеся на крыльце тяжёлые шаги заставили Авдотью вжаться в угол комнаты. Она, боясь пошевелиться и дышать, неотрывно смотрела на входную дверь, которая, отворившись, впустила в избу двух высоких широкоплечих вражеских солдат в касках и оружием наперевес. Аннушка расплакалась. Неприятный запах остановил немцев на пороге. Солдаты, с брезгливостью оглядев комнату, старуху в углу, перемазанного дерьмом Ивана, поспешили тут же ретироваться.
– Русь – свинья! – бросил один из них на последок на ломаном русском.
Потом были слышны на деревне крики женщин, выстрелы, лаи собак и шум моторов. Деревня заразилась болезнью, от которой, казалось, не было лекарства. А нужно было продолжать жить. Не ради себя, конечно, но ради Аннушки.
Декабрьским морозным вечером Авдотья, дожидаясь у окна возвращения Ивана из леса, посланного немцами за дровами, приметила хроменькую фигуру юноши, пробравшуюся в подпол их избы. И, пытаясь узнать в фигуре знакомого ей человека, долго не решалась заглянуть в подпол. И всё же, сжалившись над несчастным, вынужденным тихонько лежать на голой земле и надеяться на милость хозяев, она приоткрыла крышку.
– Я Исаак, матушка, – прошептал черноволосый юноша дрожащим голосом. – Немцы охотятся за мной. Прошу, не выдавай.
– Не выдам, – ответила решительно Авдотья. – Что с ногой?
– Меня ранили.
– Я скоро, – сказала она и поспешила снести в подпол тёплую одежду, горячий обед и чистый кусок материи для перевязывания раны.
Около двух часов ночи немецкие солдаты бесцеремонно вывели всех жителей деревни на мороз и заставили слушать офицера.
– В вашей деревне, – повторял за офицером солдат переводчик, знавший русский язык значительно лучше, чем в первые дни оккупации, – скрываются беглые евреи. Тех, кто поможет в их поимке, ждёт щедрое вознаграждение. А те, кто воспротивится, будут наказаны.
К утру многих евреев поймали и расстреляли. А тела вывесили на столбах в назидание другим.
– Ещё одного поймали в избе Лаптевых, – сказал с горечью Иван, вернувшись со двора с охапкой дров. – Всех расстреляли. Игната, Марфу, Сидора и даже десятилетнюю дочку не пожалели. Всех. Как и не было.
– Изверги! Душегубы! Кровопийцы! – сыпала проклятиями Авдотья.
– Не прибился бы кто к нашей избе, – прибавил Иван, принявшись растапливать печь.
Утром Плотниковых разбудил лай немецких собак и громкий голос офицера, вошедшего в комнату в сопровождении солдат.
– Где вы прячете беглых евреев? – спрашивал он на хорошем русском.
– В нашей избе нет евреев, господин офицер, – отвечал Иван. – Одни мы тут живём с женой и внучкой.
– Не смей мне врать! – воскликнул офицер, достав из кобуры пистолет. – Говори! Где вы их прячете?
– Нет у нас в доме евреев, господин офицер. И никогда не было.
– Лжёшь! – прошипел немец и со всего размаха ударил Ивана рукояткой пистолета, выбив передние зубы.
– Вот вам крест! – взмолился Иван, осеняя себя крестным знамением.
– А ты что скажешь, старуха, – спросил он Авдотью, направив дуло пистолета на Аннушку, сидевшую в корзинке у печки, – прячутся в вашем доме евреи или нет?
– Нет, – ответила Авдотья после небольшой паузы.
– Обыскать, – приказал офицер солдатам.
Один солдат поспешил осмотреть другую комнату. Второй, наученный опытом прошлых обысков, приподнял крышку, пустив вперёд автоматную очередь, и только после, сунув голову, внимательно оглядел пространство подпола.
Авдотья, точно парализованная, спутав щемящие скрипы своего сердца с хрипами умирающего от ранения Исаака, пыталась закричать. Но, увидев краем глаза плачущую у печки Аннушку, нашла в себе силы сдержаться.
– Никого, гер майор, – доложил один из солдат.
Немцы ушли. Авдотья продолжала стоять на месте, не способная пошевелиться. Она была уверена, что Исаак мёртв. Иван же, поднявшись с колен, прижал к груди разрывающуюся от крика внучку и прошептал: ничего, девонька, переживём.
Весь день Авдотья не находила себе места. Не могла есть, пить, а ночью спать. Она лежала с открытыми глазами и слушала темноту. И тишина её пугала. Следующим утром, когда Ивана по приказу немцев отправили в лес, Авдотья, не теряя времени, бросилась в подпол.
– Исаак, – проговорила она неуверенно, боясь не услышать ответа.
– Я жив, матушка, – послышался тихий шепот из дальнего угла подпола.
Три долгих года похудевшая и постаревшая Оля, преодолевая минные поля, проезжая на полуторках выжженные дотла деревни и вглядываясь в лица тысяч раненых солдат и офицеров, искала мужа. Но, наступив ногой на мину, так и не узнала того, что умер он ещё в самом начале войны.
Пыль вскоре улеглась. Над головой проступило синее безоблачное небо. Война окончилась победой. И потянулись сотни и сотни тысяч похоронок в адреса.
Минул год, наполненный душевными муками, слезами и острой сердечной болью. Начали восстанавливаться разрушенные войной избы. Обрастать берёзками минные воронки. И слышаться весёлые детские голоса. Всю ту любовь, что ещё теплилась в старческих сердцах, Плотниковы подарили внучке. Они всеми силами, не теряя драгоценного времени, заботились о ней. Но девочка быстро слабела и теряла аппетит.
– Проклятая война не желает оставлять свидетелей, – с горечью повторял Иван, не надеясь уже ни на докторов, ни на Бога.
Всё громче стоны внучки разрезали тишину в избе. Всё чаще слёзы отчаяния катились по морщинистым лицам Плотниковых. Всё ближе подступал конец.
Наступила зима. Старик, занятый рубкой дров, не заметил, как к изгороди подошёл незнакомый молодой мужчина.
– Здравствуйте, Иван Матвеевич, – поздоровался он и приветливо растянул лицо в улыбке.
– Здравствуй, – поздоровался Иван, пытаясь узнать незнакомца.
– Исаак! – раздался крик Авдотьи, выскочившей из избы в одном сарафане.
– Матушка Авдотья! – воскликнул мужчина, разведя в стороны руки.
– Исаак, – повторил Иван, переведя недоверчивый взгляд с незнакомца на жену. – Авдотья, кто он?
– Один из тех евреев, которых в сорок третьем году искали немцы.
– Я около трёх месяцев прятался у вас в подполе, – добавил Исаак.
– Ты. У нас. Но.
– Пока не затянулась рана.
– Я знала, – повинилась Авдотья перед мужем.
– Знала и мне не сказала! – вспыхнул Иван. – Ведь немцы тогда могли нас расстрелять!
– Простите, – сказал Исаак, – я виноват. Но ваш дом был единственной надеждой на спасение.
– Да что же нам, – сказала Авдотья. – Ведь обошлось. Мы живы. Война кончилась. Пойдёмте лучше в дом. Выпьем чаю. Да и Аннушку на долго оставлять нельзя.
– Я помню, как её детский лепет вселял в меня надежду.
– Теперь Аннушка больна, – проговорила Авдотья.
– Больна! И что с ней?
– Мы не знаем. Её часто рвёт, и она всё реже поднимается с постели.
– Позвольте мне осмотреть девочку? – спросил Исаак.
– Вы разве доктор, – недоверчиво поинтересовался Иван.
– Нет. Я работаю в институте вирусологии и, кажется, предполагаю, чем может быть больна ваша внучка.
Пройдя длительное лечение под присмотром дяди Исаака, Аня окрепла, расцвела и многие годы после заботилась об Иване и Авдотье Плотниковых.
