Январь 1978 года. Специальная группа КГБ под руководством старшего лейтенанта Алексея Мельникова отправляется на поиски пропавшего отряда геологов. В глухомани, за полярным кругом, их ждёт нечто, выходящее за рамки понимания: странные символы на снегу, искажённые радиосигналы, необъяснимые исчезновения и сущности, чей облик не должен видеть человеческий глаз. Это история о том, как тайга хранит древние тайны, а те, кто пытаются их раскрыть, рискуют потерять не только жизнь, но и собственную память, имя и рассудок.
Когда мы ступили на мерзлый берег забытой реки в самом сердце якутской глухомани, никто из нас не знал, что назад вернуться удастся не всем. Сначала пропали следы, потом исчезли люди. А когда мы поняли, что не одни в этих лесах, было уже поздно. Я пишу это, потому что остались только мои записи. И, возможно, они станут единственным голосом тех, кто исчез в тишине за полярным кругом.
---
Январь 1978 года начался для меня в затхлом коридоре управления КГБ, где сквозняк пах талым снегом и бумагой. Я сидел на стуле у двери, прислушиваясь к приглушенным голосам за перегородкой и мысленно считая секунды до приказа. Наконец меня вызвали. Приказ был коротким: командировка, спецгруппа, северо-восток Якутии, исчезновение геологов, аномальные радиосигналы. Подробности на месте.
Я никогда не любил спешки, но на этот раз чемодан был собран за четверть часа. На аэродроме уже ждали следователь Синицын, радиотехник Костя, двое бойцов — Громов и Сурков, оба с хмурыми лицами и руками, которыми, казалось, можно было согнуть лом, — и местный проводник, якут по имени Семён, невысокий, с открытым лицом, но смотревший как-то настороженно. Мы коротко представились друг другу, обменялись рукопожатиями. В суматохе предстоящего пути мне казалось, что даже их голоса звучат глуше, чем обычно.
Военный Ил-18 — не для пассажиров. В салоне гремел металл, пахло керосином и человеческим страхом. Костя то и дело возился с аппаратурой, шепча себе под нос проклятия.
— Алексей, ты слышал что-нибудь про эти сигналы?
— Только по сводкам.
— Говорят, идут с глубины тайги, — ответил я. — Шифр странный, будто нечеловеческий.
— А эти геологи? — Сурков усмехнулся. — Может, просто водки перепили?
Синицын бросил взгляд поверх очков.
— Не смешно. Там пропал целый отряд. И не только они.
В иллюминаторы было видно только мутное небо и бесконечные снежные поля. Тишину нарушал лишь вой двигателей. В какой-то момент мне показалось, что шум переходит в низкий гул, и по коже побежали мурашки. Я списал это на усталость.
Через много часов мы приземлились на заснеженной взлетной полосе. Оттуда — вертолёт. В кабине было тесно, промозгло, и каждый старался не смотреть в окно. Когда пилот показал рукой вниз, я увидел узкую ленту реки и чёрное пятно леса, словно чьи-то сросшиеся пальцы сжимали нас в кулаке.
— Дальше только пешком, — сказал Семён, когда вертолёт завис над рекой и сбросил нас вместе с грузом.
Снег оказался выше пояса, мороз резал лицо, дыхание сразу стало тяжёлым, вязким. Палатки ставили молча. Костя настраивал радиостанцию. Я помогал ему, замёрзшие пальцы плохо слушались. Вдруг раздался треск.
— Слышишь? — прошептал Костя, и мы оба замерли. — В эфире.
Помехи, что-то похожее на отдалённый голос, но слова разобрать невозможно.
— Может, геологи? — предположил он.
Я пожал плечами, но внутри что-то сжалось. Когда лагерь был готов, Синицын собрал всех у костра.
— Слушайте внимательно. Мы здесь не для героизма. Наша задача — найти людей, выяснить, что происходит. Если что-то покажется странным, сразу докладывать. Без самодеятельности.
Громов хмыкнул.
— В тайге всё странное, особенно ночью.
Я пытался не думать о том, что это место казалось ненастоящим, будто сдвинутым по времени. Вокруг стояла тишина, в которой слышался едва уловимый звон, как если бы сквозь лес пробегал ток. Я вспомнил слова старого связиста: «Есть сигналы, которые лучше не ловить». Тогда я лишь усмехнулся, а теперь эти слова застряли занозой в памяти.
Пока остальные разбирали снаряжение, я отошёл к реке, чтобы проверить антенну. Лёд под ногами потрескивал, воздух был густым, тяжёлым. Вдруг мне почудилось, что из-за деревьев кто-то смотрит. Ни зверь, ни человек, а нечто, чего нельзя описать словами. Я отвернулся, заставил себя думать о работе.
— Алексей, ты как? — догнал меня голос Семёна. — Всё в порядке? Просто место глухое.
Он кивнул, но глаза его оставались настороженными. Вечером мы собрались в палатке. Костя возился с приёмником, периодически бросая на меня взгляд.
— Ты не слышал? Словно кто-то зовёт...
Я не ответил. В голове эхом звучал странный гул, похожий на дрожание тонкой струны. Я записал это в блокнот, машинально поставив дату и время. Ночью долго не мог уснуть, слушая, как в темноте потрескивают ветки и будто бы шепчутся тени за тонкой тканью палатки. Мне казалось, что этот снег скрывает больше, чем может унести река. И я ещё не знал, что уже завтра всё изменится, и обратной дороги для нас не будет.
Я проснулся среди ночи от странного ощущения, будто кто-то бесшумно ходил вокруг палатки, едва касаясь натянутой ткани. Я лежал, не двигаясь, прислушивался к хрусту снега, к собственному дыханию. В какой-то момент мне показалось, что тени за тонкой стенкой шевельнулись, но это могло быть всего лишь игрой воображения, вызванной усталостью и долгой дорогой.
С рассветом мороз не отступил. Казалось, что холод стал только крепче, вползая под воротник, в рукава, в мысли. Семён, наш проводник, молча развёл костёр и стал варить чай. Костя возился с радиостанцией, периодически оглядываясь на лес, словно ожидал, что из-за деревьев вот-вот появится кто-то чужой.
После завтрака Синицын собрал нас у карты и коротко обрисовал план.
— Двигаемся вверх по течению. Последний сигнал от геологов был отсюда. — Он ткнул пальцем в синий кружок. — Осмотрим лагерь, всё фиксируем. Без лишнего шума.
Мы шли по пояс в снегу вдоль реки под серым свинцовым небом. Лес казался безмолвным, но эта тишина была не пустой. В ней чувствовалось чьё-то присутствие, как будто за каждым деревом нас кто-то наблюдает. Иногда мне казалось, что время здесь тянется иначе: минута превращается в час, а час — в миг.
Первым лагерь заметил Громов.
— Там!
Перед нами открылось небольшое плато, где в беспорядке валялись полурассыпавшиеся палатки, исковерканные куски ткани, вывернутые рюкзаки, разбросанные продукты и обрывки бумаг. Всё выглядело так, будто люди собирались в спешке. Или их вынудили бежать.
Мы подошли ближе. Я сразу обратил внимание на приборы. Геологи всегда бережно относились к аппаратуре. А тут всё было изломано и скривлено, как будто кто-то выворачивал детали изнутри, выгибал металл и пластик. Костя присел у разбитого теодолита, осторожно тронул его.
— Посмотри! Такое чувство, что это не люди делали. Пластик будто плавили изнутри.
Я молча кивнул. Внутри скребло тревожное, почти паническое ощущение. Громов метался между палатками, иногда заглядывая внутрь, но нигде не было ни следа живых людей. В снегу между палатками мы заметили странные круги из золы, ровные, как будто вычерченные циркулем. Внутри каждого круга — выжженные символы, похожие на древние руны или письмена, каких я никогда не встречал ни в одной книге.
Семён долго стоял, глядя на эти знаки, и, наконец, сказал глухо:
— Это плохо. Очень плохо.
— Ты что-нибудь знаешь? — спросил Синицын.
Семён покачал головой.
— Нет. Но у нас в деревне всегда говорили: если видишь такие знаки, надо уходить. Это чужое.
Костя попытался сфотографировать символы, но его руки дрожали. Громов вдруг схватился за голову.
— Чёрт, голова раскалывается.
Сурков посмотрел на него с тревогой.
— У меня тоже давит. Воздух будто тяжёлый стал.
Я присел рядом с одним из кругов, осторожно коснулся пальцем обугленной земли. Она была неожиданно тёплой, хотя вокруг стоял лютый мороз. Эта деталь окончательно вывела меня из равновесия. Я пытался найти рациональное объяснение, но оно ускользало, как сон.
Синицын записывал всё в блокнот. Вдруг из-за деревьев донёсся хруст, словно кто-то осторожно ступал по снегу. Сурков мгновенно вытянулся, поднял автомат.
— Там кто-то есть!
Мы замерли, прислушиваясь. Хруст повторился ближе. Я почувствовал, как по спине побежал холодок, хотя и без того было достаточно холодно.
— Может, зверь? — прошептал Костя.
— Нет, — сказал Семён. — Звери так не ходят.
В этот момент в эфире, который Костя не выключал, вспыхнули помехи — странная смесь жужжания, искажённых голосов, едва различимого шепота. Казалось, радио ловит не просто сигнал, а отголоски чужой, чуждой жизни.
— Алексей, послушай.
Костя протянул мне наушники. Я надел их, и внутри головы раздалось: «Уйди. Не смотри». Слова были неясны, то и дело тонули в шуме. Но смысл угадывался. Угроза или предупреждение?
Синицын подошёл ближе.
— Сними. Не нужно сейчас.
Я отдал наушники, но странное эхо продолжало звучать у меня в ушах. Мы тщательно осмотрели лагерь. Следов борьбы не было, но вокруг витало ощущение спешки, паники. В одном из рюкзаков я нашёл потрёпанную записную книжку. На последних страницах — каракули, неразборчивые фразы, будто их писали в бреду: «Они идут? Шепот в лесу. Время течёт вспять».
Я показал блокнот Синицыну, тот долго рассматривал записи, потом убрал их в сумку. Вдруг Громов выругался.
— Опять! Слышите?
Мы все замерли. Снова раздался хруст, теперь уже совсем рядом. Я вскинул голову. Между деревьями мелькнула тень — слишком высокая и тонкая для человека.
— Назад к лагерю! Быстро! — приказал Синицын.
Мы двинулись обратно, стараясь не оборачиваться. Семён шёл первым, остальные напряжённо молчали. Только Костя всё оглядывался на лагерь геологов, будто надеялся увидеть что-то, что объяснит случившееся.
Когда мы вернулись, вечер уже опускался на тайгу. Ветер завывал между соснами, снег скрипел под ногами, и каждый шаг отзывался болью в висках. В палатке Сурков заваривал чай. Громов тихо стонал, держась за голову.
— Это место. Оно не любит чужих, — сказал Семён, глядя в огонь. — Лучше бы мы не находили этих знаков.
Ночью никто не мог уснуть. Я слышал, как Костя шепчет себе под нос, как Сурков то и дело выходит наружу проверить, нет ли снова шагов вокруг. Сам я записывал в блокнот всё, что происходило, пытаясь сохранить остатки рассудка. Страх, как ртуть, растекался внутри — холодный, липкий, неотвязный.
Вдруг радио, стоявшее у входа, само собой зашипело и выдало короткую фразу: «Не останавливаться». Мы все переглянулись. Я понял, что это только начало. Тайга не собиралась отпускать нас, и впереди ждало нечто, к чему никто из нас не был готов.
С утра воздух был особенно тяжёлым, будто вся тайга придавила нас своей немой угрозой. Никто не спал. Каждый прислушивался к тишине и к себе. Вчерашние события не отпускали: шепот в радио, шаги в лесу, выжженные символы в снегу. Я смотрел на своих товарищей: у всех лица стали чуть бледнее, а в движениях появилась осторожность, как у зверя, почуявшего капкан.
Синицын был немногословен, но решителен.
— Мы не для того сюда летели, чтобы отступать. Идём дальше. Ищем следы геологов. Если будет хоть какой-то шанс их найти, не имеем права бросить.
Собирались молча. Костя проверял аппаратуру, Громов и Сурков — оружие. Семён хмурился, глядя на лес, и мял в руках старую чётку из костяных бусин. Перед выходом он вдруг подошёл ко мне.
— Алексей, если увидишь круги или письмена, не трогай. Даже не смотри долго, понял? Здесь не всё для людей.
Путь уходил вдоль реки, где снег был чуть ниже, но всё равно приходилось прорубаться сквозь целину. Следы от лыж и санок геологов в некоторых местах ещё угадывались, но местами их замело и размыло так, что двигались почти наугад. Лес вокруг казался не просто глухим, а враждебным. Ни одного крика птицы, ни следа зверя.
Через пару часов мы наткнулись на брошенные санки. Они стояли боком, перекошенные, а в мешках — замёрзшие продукты, банки, сухари. Всё было разбросано, как после драки, но ни следа крови, ни отпечатков сапог. Только вокруг санок — странные, будто бы выгрызенные в снегу лунки.
— Они уходили в спешке, — заметил Синицын.
Костя достал из груды вещей блокнот, заледеневший с обрывком карандаша. Я взял его в руки, листал страницы, пока не наткнулся на свежие записи: формулы, диаграммы, а между ними строчки — «Голоса под снегом. Слышу, как зовут. Нельзя смотреть на свет». Почерк становился всё более неровным, буквы скошенными, будто писали в темноте или дрожащей рукой.
— Это чей? — спросил Громов.
— Похоже, одного из геологов, — ответил я. — Может, Белова, главного по радиосвязи?
— Читай дальше, — тихо попросил Костя.
Я пролистал ещё: «Время не движется, шепот всё ближе, снег живой». Сердце сжалось. Всё это было похоже на бред, но совпадало с нашими ощущениями.
Семён медленно опустился на корточки возле санок.
— Вы не понимаете, — заговорил он. — Здесь старые места. Моя бабка говорила: есть в тайге места, куда нельзя ходить даже днём. Проклятые. Там под землёй что-то спит, и если потревожить — беда.
— Суеверие, — отмахнулся Сурков, но в голосе его прозвучала неуверенность.
— Это не сказки, — Семён не отводил взгляда от леса. — Здесь пропадали целые семьи. Лес меняется, тропы путаются сами по себе.
Вдруг радио, которое нёс Костя, ожило на мгновение и выдало неразборчивую какофонию: отдалённый вой, писк, обрывки слов, словно кто-то пытался докричаться сквозь толщу снега и времени. Костя резко выключил звук, посмотрел на меня с испугом.
— Это не могут быть просто помехи, — прошептал он.
Дальше идти стало тяжелее. Сурков то и дело оглядывался, словно за спиной кто-то дышал. Громов жаловался на головную боль, а у меня всё время мёрзли пальцы. Как ни старался, не мог их согреть. Мы шли молча, только снег скрипел под ногами, и иногда казалось, что кто-то повторяет наши шаги в лесу, чуть в стороне.
Когда стемнело, пришлось разбить лагерь среди молодых сосен. Костя еле заставил радиостанцию работать, но толку было мало: эфир забивало неразличимым шумом. В палатке было тесно и душно, но никто не жаловался, каждый боялся выйти наружу. Только Семён сидел у костра, перебирая чётки и бормоча что-то себе под нос.
Перед сном Синицын сказал:
— Завтра идём дальше по реке. Если снова наткнёмся на следы, вызывать помощь.
— Помощь не придёт, — глухо ответил Семён.
— Почему?
— Потому что никто не захочет заходить сюда дважды.
В ту ночь я почти не спал. Ближе к полуночи меня разбудил странный, тянущийся вой. Я подумал, что это ветер, но вой повторился, стал ближе, и к нему добавился топот — частый, будто много ног месило снег вокруг лагеря. Я выглянул наружу и увидел, как на опушке мелькают чёрные силуэты. Сердце ухнуло в пятки.
К лагерю приближалась стая собак. Но что-то в их движениях было неестественным: лапы у некоторых были вывернуты под невозможными углами, хвосты торчали, как обломки палок, а глаза светились тусклым жёлтым светом.
— Подъём! — заорал Сурков, выскакивая с автоматом.
Громов уже вставал, хватаясь за оружие. Костя прижимал к себе радиостанцию. Я нащупал пистолет, но рука дрожала. Семён бросился к костру, подбрасывая в него сухие ветки.
Собаки окружили лагерь, не лаяли, только скалились и медленно, почти синхронно приближались. Несколько секунд мы стояли, не решаясь стрелять. Одна из собак вдруг резко прыгнула вперёд, Сурков выстрелил, и стая бросилась на палатки. Всё смешалось: крики, выстрелы, визг. Я видел, как одна из собак схватила Громова за рукав, как Костя отбивается палкой, а Семён бросает в стаю горящие головёшки.
Пули почти не останавливали зверей, они двигались так, будто не чувствовали боли, а их тела ломались и выправлялись, как у тряпичных кукол. Я отчаянно стрелял, не думая ни о чём, кроме страха. В какой-то момент мне показалось, что собаки исчезли так же внезапно, как появились. Растворились во тьме, оставив после себя только следы и труп одного зверя, валявшегося у костра в неестественной позе.
Когда всё стихло, мы стояли молча, тяжело дыша. Громов был ранен, но больше напуган, чем травмирован. Сурков пытался говорить, но у него дрожал голос. Костя долго смотрел на труп собаки, потом прошептал:
— Она не могла так двигаться. Это не собака.
Семён лишь покачал головой.
— Мы зашли слишком далеко.
Я записал всё в дневник. За стенкой палатки ещё долго слышались какие-то шорохи и глухие всхлипы, а за пределами света костра притаилась тайга — чужая, ледяная, полная невидимых глаз. Я понимал: ночь ещё не закончилась, и самое страшное только начинается.
Я не помню, как закончилась та ночь. Казалось, после злого нападения собак время оборвалось: сначала глухой шёпот за стенками палатки, потом удушающая тишина, и только сердце бешено стучит в висках.
На рассвете холод стал почти невыносимым. Минус шестьдесят, по словам Семёна, хотя если бы он сказал, что все сто, я бы поверил. Казалось, что даже воздух стал плотным, как лёд, и каждое движение отдаётся болью в груди. Мы выбрались наружу по очереди, чтоб не выпускать тепло. Всё вокруг будто окаменело: лес, снег, даже река. Ни одного шороха, ни звука, ни следа вчерашней паники. Только у костра валялся разодранный труп собаки, а вокруг копошились чёрные вороны, прилетевшие, несмотря на лютый мороз. Я поймал себя на мысли, что завидую этим птицам. Им всё равно, что таится в тайге.
Костя первым попробовал включить радиостанцию. Он долго крутил ручки, стучал по корпусу, то и дело шептал проклятия.
— Мёртвая, — хрипло сказал он. — Как будто всю ночь её кто-то сжёг изнутри.
Я подошёл, увидел: провода оплавленные, а корпус в одном месте почернел, как от удара молнии.
— Может, всё-таки попытаться?
— Бесполезно, — перебил Костя. — Тут ничего не осталось.
Громов молча собирал вещи. На его лице застыла мрачная решимость, но в глазах мелькало что-то похожее на страх. Сурков курил, не глядя ни на кого, а Семён копался в своих чётках, бормоча что-то по-якутски. Синицын провёл перекличку, выдал сухой паёк, потом коротко:
— Двигаемся дальше. На месте не сидим — замёрзнем. Техника не работает, помощи ждать ниоткуда.
— Может, вернёмся? — спросил Костя неуверенно.
— Некуда, — ответил Синицын. — Вышли — надо закончить.
Мы двинулись вдоль реки. Всё казалось одинаковым: белый снег, чёрные стволы — безмолвие. Ветер обжигал лицо. Усы и брови покрывались инеем за считанные минуты. Я чувствовал, как тяжелеют веки, как мысли становятся вязкими, как в патоке. Иногда казалось, что слышу голоса где-то сбоку — женские, мужские, детские. Но каждый раз, когда я оборачивался, там был только снег и скрюченные кусты.
В какой-то момент Костя резко остановился, присел у поваленного дерева, вытряхнул из рукавиц снег.
— Я больше не могу, — прошептал он.
Сурков хотел было что-то сказать. Но вдруг небо вспыхнуло — резкая, белая, как сварка, вспышка, от которой на секунду ослепло. В тот же миг послышался хлопок, будто разорвался конденсатор, и я увидел, как у Кости в руках дернулся провод радиостанции, оставшийся в рюкзаке.
— Что это было? — выкрикнул Громов, но никто не знал ответа.
После вспышки техника окончательно вышла из строя. Даже часы у Синицына остановились. Костя тряс руками, боясь смотреть на свои пальцы.
— Всё, конец связи, — пробормотал он.
Семён прошептал:
— Это знак. Надо уходить отсюда.
Дальше двигались молча. Я всё чаще ловил себя на том, что не могу сосредоточиться. То вдруг вспоминал детство, голос матери, то видел перед глазами странные тени, скользящие между деревьями. Иногда мне казалось, что кто-то идёт впереди нас — высокий, тёмный, без лица.
Мы прошли ещё несколько километров, когда Сурков вдруг пропал. Это случилось молча, мгновенно. Он шёл впереди меня, потом я моргнул — и его не стало. Ни крика, ни шума, только ветер, гуляющий среди сосен.
— Сурков! — закричал Громов.
Все бросились на поиски. Следы вели в сторону от тропы, вглубь леса. Мы шагали след в след, пока снег не стал рыхлым, и тут Громов вдруг упал на колени.
— Смотрите!
На снегу лежали обрывки ткани: синий воротник от куртки, клочья меха, несколько длинных тёмных волос. Вокруг — свежие отпечатки босых ног, маленьких и больших, будто целая толпа прошла босиком по снегу. Я присел, потрогал следы: снег вокруг них был чуть подтаявшим, как будто от человеческого тепла.
Семён побледнел, уронил чётки.
— Его унесли, — прошептал он. — Не звери и не люди...
— Как такое возможно? — Громов смотрел на меня, как на последнюю опору.
Я не знал, что ответить. Внутри всё оборвалось, хотелось просто лечь в снег и закрыть глаза. Синицын велел обыскать окрестности, но всё было тщетно. Мы нашли только сорванный клапан от рюкзака и клочок бумаги с какой-то формулой, исписанный тем же почерком, что и в дневнике геолога.
— Уходим! — приказал Синицын. — Не останавливаться.
Возвращались к лагерю уже при закате. С каждым шагом становилось всё тяжелее дышать, ноги подкашивались, мысли путались. Костя тихо плакал, Громов шёл как во сне, Семён смотрел под ноги и шептал молитвы. Я шёл последним, оглядывался через плечо, и всё время казалось, хоть раз, что кто-то идёт за нами, дышит мне в затылок.
Когда добрались до палаток, я попытался привести в порядок радиостанцию.
— Бесполезно.
Вдруг из наушников, совершенно мёртвых, раздался резкий треск, и я услышал смех. Я вздрогнул, обернулся, но в палатке никого не было. Смех повторился, стал громче, переходя в хриплый, почти детский хохот.
— Кто здесь? — выкрикнул я.
Ответом был только шорох, будто кто-то перебирает провода внутри коробки. Я выскочил наружу, вдохнул ледяной воздух. Сердце колотилось, в ушах звенело.
Громов подошёл, спросил:
— Ты в порядке?
Я не мог сказать правду, только кивнул. Семён тихо сказал:
— Здесь нельзя смеяться. Здесь вообще нельзя издавать лишних звуков.
Я попытался понять, шутит он или нет, но глаза у него были мёртвые, как у старика. Всю ночь мне мерещились голоса в эфире. Я слышал, как кто-то зовёт меня по имени, как кто-то плачет, а потом снова этот смех, который эхом отдавался в висках. Иногда мне казалось, что стены палатки дышат, что сквозь ткань проступают чужие лица — вытянутые, белесые, с чёрными провалами вместо глаз.
Утром я был не уверен, что вообще спал. Костя сидел у костра, уткнувшись в колени, Громов расчёсывал волосы, будто пытаясь избавиться от чужого запаха. Синицын молчал, только раз сказал:
— Мы все слышим разное. Главное — не слушать слишком внимательно.
Я записал всё в блокнот, боясь забыть детали. Но чем больше писал, тем труднее было отличить вымысел от реальности.
— Может, мы уже не в тайге, а в каком-то другом месте, где время и пространство играют с нами, как кошка с мышью?
Семён сказал напоследок:
— Если доживём до следующей ночи, надо будет решать, как выбраться отсюда.
Я знал, что он прав, но был уверен: ночь принесёт с собой нечто, к чему никто из нас не готов. И если я снова услышу этот смех, вряд ли смогу отличить его от собственного голоса.
Я давно перестал считать дни. Время размазалось, как чернила на мокрой бумаге. Мы шли по тайге, будто во сне, и каждый шаг давался всё тяжелее. После исчезновения Суркова все разговоры стали короткими, голоса глухими, а взгляды настороженными, будто каждый из нас ждал, что следующим исчезнет он сам. Холод только крепчал. Дыхание тут же превращалось в иней, пальцы не слушались, техника давно отказала. Костя пытался что-то делать с приёмником, но только расцарапал до крови руки.
Семён шёл впереди, иногда останавливался, прислушивался к ветру, словно улавливал в нём нечто нам недоступное. День был серым и молчаливым. Мы продирались сквозь бурелом, пока не вышли к странному месту: склон холма, заваленный снегом и валежником, и будто бы тёмное пятно у самой земли, как щель или вход.
Семён первым увидел.
— Шахта, — сказал он хрипло. — Здесь раньше золото копали, ещё до войны.
— Сколько лет заброшена? — спросил Громов.
— Давно. Местные её стороной обходили.
Подошли ближе. Вход в шахту был низким, окружённым обвалившимися балками. На стенах — чёрные пятна и, если приглядеться, отпечатки ладоней. Я провёл фонарём по стене: десятки, если не сотни отпечатков, выведенных чем-то жирным, похожим на сажу. Между ними — странные письмена: закрученные линии и знаки, похожие на руны, но не похожие ни на один известный мне алфавит.