Я машинально потянулся к одной из надписей, но вспомнил слова Семёна: «Не трогай!» — и отдернул руку.
— Кто это сделал? — прошептал Костя.
— Может, геологи? — предположил Громов, но сам не поверил в это.
Внутри шахты воздух был спёртым, прелым, воняло плесенью и чем-то сладким, почти мёдом. Я включил фонарь, и луч выхватил из темноты деревянные подпорки, обвалившиеся рельсы, остатки вагонетки. Всё было покрыто толстым слоем пыли и инея. Мы шли медленно, стараясь не шуметь.
Вдруг Семён остановился.
— Слышите?
Я прислушался. Где-то впереди, в глубине, как будто кто-то тихо шуршал или царапал стену. Сердце забилось чаще.
— Может, крысы? — спросил Громов, но голос у него сорвался.
Через несколько шагов мы увидели тела. Они сидели у стены, прижавшись друг к другу в выцветшей геологической форме. Лица были искажены, вытянутые, с перекошенными ртами, глаза вывалившиеся, будто от ужаса или боли. Кожа — желто-серая, натянутая на череп, как пергамент.
Костя выронил фонарь и закрыл лицо руками.
— Господи, не люди это больше, — прошептал Семён.
Я осторожно подошёл, осмотрел одного из погибших. На груди висел жетон с фамилией «Белоусов». На полу валялась записная книжка, исписанная тем же сумасшедшим почерком: «Они пришли из стен. Не открывать глаза. Северный глаз смотрит».
Стало не по себе, будто кто-то в темноте следит за каждым движением. Громов вдруг закричал, вскинул автомат и начал палить в тени у дальней стены. Пули с глухим звуком врезались в камень, искры сыпались на пол.
— Там кто-то есть! — истерически орал он.
Синицын бросился к нему, вырвал автомат.
— Очнись, дурак! Тут только мы!
Секунду стояла гробовая тишина. Потом раздался странный звук — будто в глубине шахты кто-то смеётся. Очень тихо. Еле слышно. Я сжал зубы, чтобы не заорать.
Я заметил в углу что-то блестящее: маленькая деревянная шкатулка с резным узором. Крышка была закрыта на ржавый крючок. Я открыл её: внутри — сложенный вчетверо лист бумаги, покрытый цифрами, символами и странной фразой: «Тот, кто увидит северный глаз, не вернётся прежним. Ключ в пятой руне, время вспять».
Записку я тут же спрятал в карман, ощущая, как холод пробирает до костей. Синицын проверил пульс у тел. Всё было ясно без слов. Костя бормотал что-то себе под нос, дрожал всем телом.
— Нам надо уходить, — сказал Семён. — Пока не поздно.
Когда мы вылезли наружу, снег вокруг входа в шахту был усыпан отпечатками ладоней и какими-то непонятными следами, будто кто-то ползал по снегу, оставляя после себя глубокие борозды. Я не мог оторвать взгляд от шахты, казалось, что из темноты на меня смотрит чей-то глаз.
В лагерь возвращались молча. Каждый думал о своём, но было ясно: теперь мы не просто ищем исчезнувших. Мы сами на границе чего-то, что не поддаётся разуму. Я держал шкатулку в руке, чувствуя, что она тяжелее, чем кажется. Будто внутри затаилось нечто, способное изменить всё.
Ночью мне снова снились стены с письменами, вытянутые лица и холодный свет, от которого хочется спрятаться даже во сне. Я знал: загадка северного глаза только начинает открываться, а тайга готова забрать ещё не одну душу.
Я до сих пор помню, как дрожали мои руки, когда я держал шкатулку с зашифрованной запиской. Холод въелся в кости, но внутри горело другое — тревога, почти животное, не отпускающее ни на секунду. Мы сидели у лагеря перед шахтой, и никто не решался заговорить первым. Синицын пытался что-то записывать в блокнот, но слова путались. Костя молча чистил оружие, не поднимая глаз. Громов пил из фляжки, шепча себе под нос. Семён сидел отдельно, уставившись на темнеющий вход в шахту. В его взгляде не было ни страха, ни надежды. Только безнадёжная усталость.
Я почти не помню, как мы приняли решение снова спуститься внутрь. Снаружи оставаться было невозможно. Снег вокруг входа был испещрён свежими отпечатками ладоней, и казалось, что за каждым деревом кто-то наблюдает. Синицын коротко приказал:
— Идём. Найти новые туннели. Искать выход на другую сторону.
Он говорил хрипло, как будто каждое слово давалось с трудом.
В шахте пахло сыростью и железом. Фонари выхватывали из темноты то обрушенные балки, то исписанные письменами стены. Я снова видел следы ладоней — свежие, будто кто-то только что мазал их по камню. Иногда по стене пробегала тень, и тогда сердце сжималось, хотелось бежать. Но ноги не слушались.
Семён всё больше замыкался в себе. Он шёл первым, бормоча молитвы и заговоры.
— Не надо было сюда идти, — повторял он, словно заклинание. — Это место не для людей.
Я попытался его остановить.
— Семён, держись рядом. Мы вместе, слышишь?
Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь, потом отвернулся. Туннели становились всё уже, потолок опускался, мы шли цепочкой, иногда переговариваясь шёпотом. Где-то за поворотом слышался глухой стук, будто кто-то бил по камню или скребся ногтями по железу.
— Крысы? — прошептал Костя.
— Здесь нет крыс! — ответил Громов, сжимая автомат.
В какой-то момент проход разветвился на два рукава. Мы остановились, переглянулись. Решение принимать не хотелось никому.
— Разделимся, — сказал Синицын. — Я с Костей — налево. Вы — направо. Если что, встречаемся здесь через четверть часа. Не отходить друг от друга.
Я остался с Громовым и Семёном. Мы медленно двинулись в правый туннель. Шаги отдавались глухим эхом. Фонари выхватывали из мрака куски гнилых шпал и облупившиеся надписи на стенах. Вдруг Семён резко остановился, начал пятиться.
— Здесь нельзя! — прошептал он. — Здесь чужие...
Я попытался его успокоить, но он вырвался, бросился в темноту, не обращая внимания на наши крики.
— Семён! Стой!
Только топот его ног и отдалённый вскрик. Потом тишина. Громов хотел броситься за ним, но я схватил его за рукав.
— Не надо! Пропадём оба!
Он выругался, вытер пот со лба, хотя было холодно.
— Что с ним?
— Не знаю. Здесь все сходят с ума.
Дальше мы шли вдвоём. Каждый шаг давался с трудом, фонарь дрожал в руке. Мне всё чаще казалось, что за спиной кто-то идёт, дышит мне в затылок. Вдруг где-то сбоку послышался крик — неразборчивый, срывающийся на визг. Мы оба замерли.
— Семён?
Ответа не было, только эхо, уходящее вглубь шахты. Мы прошли ещё немного, когда впереди мелькнул слабый свет. Я подумал, что это Костя с Синицыным, но когда мы приблизились, стало ясно: свет идёт не от фонаря, а от чего-то другого — холодного, голубоватого. В этом свете стены казались влажными, письмена на них будто шевелились. Я моргнул, но ощущение не исчезло.
Громов задышал чаще, пальцы сжимали автомат до побелевших костяшек.
— Ты видишь это? — прошептал он.
Я кивнул, не доверяя голосу. И тут началось нечто странное. В туннелях появились шаги. Сначала далеко, потом ближе, ближе. Мы оба обернулись, но никого не увидели. Сначала шли одни шаги, потом к ним прибавились ещё, потом десятки — будто целая толпа идёт по шахте, но никто не появляется. Я почувствовал, как волосы встают дыбом.
Вдруг из-за поворота донёсся хриплый голос: неразборчивые слова, но я узнал в нём интонации Семёна.
— Назад... Нельзя... Не смотрите...
Голос оборвался, и в ту же секунду туннель наполнился каким-то металлическим звоном, будто по рельсам ударили ломом. Я попытался взять себя в руки, но вдруг увидел впереди фигуру. Она стояла в голубом свете, почти касаясь потолка. Человеческий силуэт, но не человек. Кожа бледная, почти прозрачная, одежда похожа на старую рабочую форму. Самое страшное — лицо: вместо глаз глубокие чёрные впадины, пустые, как колодцы, рот растянут в неестественной улыбке.
Я замер, не в силах двинуться. Фигура качнулась вперёд, шагнула.
— Не смотри, — прошептал Громов, но голос его был чужой.
Существо медленно приближалось. Я чувствовал, как внутри всё сжимается, дыхание перехватило. Я хотел отвернуться, но не мог. Взгляд приковало к этим пустым глазницам. Казалось, что из них сочится нечто холодное, проникающее в меня, заполняющее разум чужими голосами.
Внезапно свет фонаря погас, и я остался в полной тьме. Слышал только шаги, тихое бормотание, плач, смех, который, казалось, исходил не от существа, а из самой шахты. Я закрыл глаза, зажал уши, пытался вспомнить молитву, но слова путались. Я не знаю, сколько времени прошло. В какой-то момент я почувствовал, как кто-то тянет меня за рукав. Открыл глаза — никого. Только слабый свет где-то впереди. Я пополз туда, цепляясь за шпалы, за гнилое дерево, за камни. Крики и шаги остались за спиной, а впереди — только спасительный свет.
Выйдя к развилке, я увидел Громова. Он стоял, прижимаясь к стене, лицо белое, глаза безумные.
— Ты жив? — прохрипел он.
Я кивнул.
— Где Семён?
— Не знаю. Он пропал.
Сзади снова послышались шаги и шёпот. Я почувствовал, что теряю сознание. Силы кончились. Страх стал тяжелее тела. Последнее, что я помню — холодный поток воздуха у выхода, слабый луч дневного света и тени, которые тянулись ко мне из глубины шахты. Я упал на снег и провалился в черноту, где не было ни времени, ни звука, только ощущение, что кто-то смотрит на меня из темноты, не мигая, не отводя взгляда.
Проснулся я уже потом, не сразу поняв, где нахожусь. Костя склонился надо мной. Лицо его было испачкано сажей, глаза пустые.
— Ты... выбрался... — прошептал он.
Я попытался встать, но ноги не слушались. Громов сидел рядом, обхватив голову руками. О Семёна не было ни слуху, ни духу. В шахте царила тишина, но я знал: внутри осталась не только часть нас, но и что-то ещё, что теперь знает наши имена. Я понимал: самое страшное ждёт впереди.
Я очнулся на снегу, будто вынырнув из ледяной воды. В груди жгло, руки дрожали, а в голове стоял звон, словно кто-то бил по раскалённому железу. Надо мной склонился Костя. Его лицо было осунувшимся, губы посинели. Громов сидел чуть поодаль, обхватив колени, глаза его смотрели в пустоту. От Семёна не осталось даже следа, только ощущение, будто его никогда и не было рядом.
Мы были втроём, но почти сразу после выхода из шахты стало ясно — трое это слишком много для этого места. Тишина за спиной давила сильнее ветра. Я поднялся с трудом, чувствовал, как подкашиваются ноги, но впереди ждала только тайга — безмолвная, чужая, враждебная. Синицын исчез в темноте туннелей, и теперь нам оставалось либо идти, либо ждать, когда шахта сама нас заберёт.
— Нам надо уходить, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Костя кивнул, Громов не отреагировал. Мы бросили последний взгляд на чёрный провал входа и двинулись в лес. Снег был рыхлым, тяжёлым, будто земля под ним не хотела нас отпускать. Мы шли молча. Каждая минута тянулась часами. Оружие казалось бесполезным, а обереги, что остались от Семёна, просто кусками дерева.
В какой-то момент я почувствовал, что Громов начинает отставать. Я обернулся. Его не было видно, только Костя шёл рядом, сжав зубы, не отрывая взгляда от следов на снегу.
— Где Громов? — спросил я.
Костя пожал плечами, и в его глазах мелькнул ужас.
— Только что был здесь!
Я крикнул, но в ответ — тишина. Только лес, только ветер. Мы остались вдвоём.
Дальше мы двигались наугад, ориентируясь по обрывкам карты и слабому компасу. Снег становился всё глубже, иногда под ногами что-то хрустело — не ветки, а словно кости. В какой-то момент я заметил, что снег начал темнеть, как будто его подтаивали изнутри невидимые прожилки тепла. Я опустился на колени, потрогал снег: он был влажный, под ним чувствовалась земля, а ещё глубже — что-то твёрдое.
— Смотри, — позвал Костя. — Тут.
Он осторожно разгребал снег, и под ним открывались странные формы: обломки костей, вытянутые черепа с деформированными челюстями, огромные рога, которые не могли принадлежать ни одному известному зверю. Я увидел человеческий череп, но у него было три глазницы, и челюсть выгнута под неестественным углом.
— Это... это же не может быть... — начал Костя, но я перебил:
— Не думай. Просто идём.
Чем дальше мы шли, тем больше вокруг было этих древних захоронений. Снег таял пятнами, открывая кости, куски ветхой одежды, иногда остатки шкур животных. В некоторых местах лежали целые скелеты, скрюченные, будто их ломали изнутри. Я начал терять ощущение времени. Казалось, что мы ходим по кругу, что каждый холм и каждая яма уже встречались нам раньше.
Радиостанция, единственное, что ещё работало, вдруг ожила. Сначала в эфире были только помехи, потом сквозь них прорезался голос. Он был хриплым, будто сорванным, но в нём слышалось моё имя.
— Алексей. Алексей Мельников.
Я едва не выронил приёмник.
— Кто это? Отзовитесь!
В ответ — только тишина. А потом снова:
— Алексей, иди!
Костя побледнел, вцепился мне в плечо.
— Не отвечай! Не смей!
Я выключил радиостанцию, но голос всё равно звучал в голове, будто кто-то шептал сквозь толщу снега и времени.
Мы выбились на открытое место. Вокруг росли низкие, корявые сосны. Снег местами ушёл совсем, обнажив мшистую влажную землю. Тут запах изменился, появился тяжёлый и сладковатый дух гнили и старости. Куски глины, осколки древних керамических сосудов, полусгнившие деревянные идолы с вытертыми лицами. Всё это выглядело так, будто мы попали в другой мир, где смерть давно стала частью ландшафта.
Когда стемнело, мы разбили лагерь на краю вырубки, не разжигая костра. Огонь казался опасным, а в этом месте даже свет от фонаря разгонял тени лишь на секунду, а потом они сгущались ещё гуще.
Костя шептал:
— Они за нами наблюдают.
Я не спорил. Я знал, что он прав.
Ночью я долго не мог уснуть. Всё время казалось, что кто-то ходит по лагерю, что между деревьями мелькают силуэты. В какой-то момент я услышал снова тот же голос — теперь уже не в эфире, а прямо у уха.
— Алексей!
Я вскочил, схватил автомат. Костя тоже не спал, смотрел на меня остекленевшими глазами.
— Ты слышал? — спросил я.
Он только кивнул.
Вдруг в лесу, среди стволов, появился свет. Сначала тусклый, как отблеск далёкой молнии, потом всё ярче и ярче. Свет медленно превращался в столб — ровный, холодный, серебристо-голубой, поднимающийся от самой земли до тёмного неба. Все звуки исчезли. Даже ветер стих. Я почувствовал, как по телу пробежал холод — не от мороза, а от чего-то древнего, неведомого.
— Не смотри! — зашептал Костя, прижимая к груди оберег Семёна.
Я попытался отвернуться, но взгляд сам тянулся к этому столбу. Внутри света что-то шевелилось — тени, похожие на людей, но вытянутые, без лиц, как призраки. Я поднял автомат, выстрелил в небо. Звук захлебнулся, пули исчезли в свете, даже не оставив эха. Костя бросил в светящийся столб оберег. Ничего не изменилось. Свет становился всё ярче, и в нём появились фигуры — высокие, с пустыми глазами. Они тянули к нам руки, и я почувствовал, что начинаю терять связь с реальностью. В голове зазвучал знакомый смех, потом шёпот, потом крик — и всё перемешалось в диком вихре.
Я схватил Костю за плечо, попытался его увести, но он словно прирос к земле. Его глаза расширились, он прошептал:
— Они зовут меня.
В тот же миг один из силуэтов приблизился, и я увидел, как его рука проходит сквозь Костю, будто он дым. Костя закричал, но крик сорвался и затих, а тело его обмякло и опустилось на снег. Я остался один.
Светящийся столб вырос, почти коснулся меня. Я закрыл лицо руками, но сквозь веки видел, как в свете шевелятся лица — знакомые и чужие, мёртвые и живые, все, кого я знал и кого никогда не встречал. Они шептали моё имя, тянулись ко мне сквозь толщу света и тьмы. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и понял: если я не уйду сейчас, останусь здесь навсегда.
Собрав последние силы, я бросился прочь, не помня себя, бежал по дороге. Позади всё ещё горел столб, и казалось, что он гонится за мной, что свет ползёт по снегу, вытягивая из меня тепло, память, душу. Я не помню, как добрался до кромки леса, как рухнул в снег. Сердце бешено стучало, а в ушах звучал только один вопрос: «Почему меня зовут по имени?»
Я не знал, где остальные, не знал, доживу ли до утра, но чувствовал, что ждёт впереди, будет страшнее всего, что мы уже пережили.
Я не сразу понял, что остался один. Снег вокруг уже почти растаял, земля под ногами была чёрной и вязкой, пропитанной гнилью. Я шатался между обломками костей и мшистыми буграми, будто в забытом мире, где исчезли даже звуки. Лишь иногда казалось, что где-то рядом всё ещё шуршит Костя, ворчит Громов, переговариваются вполголоса Синицын и Семён. Но стоило остановиться — вокруг оставалась только тишина, тяжёлая, давящая, как под водой.
Сколько прошло времени? Не знаю. Я пытался считать шаги, но сбивался. Время в этих местах давно перестало быть прямой линией. Я открывал блокнот, чтобы записать, что происходит, и вдруг обнаруживал, что исписываю страницы не словами, а странными символами: линии, спирали, угловатые знаки. Некоторые повторялись, другие появлялись сами собой, будто рука больше не слушалась. Иногда я ловил себя на том, что пишу их бездумно, в трансе, а потом смотрю и не помню, когда успел открыть блокнот. Иногда я видел во сне, а может быть и наяву, как эти знаки светятся в темноте, складываются в круги, бегут по снегу, по стволам деревьев, исчезают в обрыве. Их шёпот был сильнее ветра. Я знал: если долго смотреть на них, можно забыть, кто ты такой.
Днём я наткнулся на следы — отпечатки сапог, полосы, оставленные волочащимися рюкзаками. Следы были свежими, но вели туда, где не могло быть жизни — к северу, к холму, за которым начинался ледяной обрыв. Я шагал, не чувствуя ни усталости, ни страха, только глухое упрямство, будто всё решится на краю.
Когда я добрался до пропасти, снег снова начал идти — крупными, тяжёлыми хлопьями, закрывающими горизонт. Внизу, под ледяной стеной, тянулась чёрная трещина, уходящая вглубь, как рана. На самом краю, прямо на снегу, лежали разбросанные вещи: полевой журнал, обрывки карты, металлическая фляга. Я поднял журнал с земли. Страницы были истёрты, но между обычными заметками встречались те же самые символы, что я сам только что выводил в своём блокноте. На одном из листов дрожащей рукой было выведено: «Здесь никто не возвращается. Северный глаз забирает имена. Если слышишь свой голос, не отвечай».
Я нашёл ещё несколько записок, уже совсем выцветших: одна на немецком, другая старой кириллицей, третья почти стёрлась, но в каждой встречались одни и те же знаки — круги и стрелы, похожие на древние руны, уводящие взгляд вглубь страницы. Мои пальцы дрожали, когда я листал эти дневники. Стало казаться, что я читаю не чужие слова, а свои собственные мысли, написанные когда-то в другой жизни.
Я попытался вспомнить, сколько экспедиций пропадало в этих местах, сколько людей исчезало без следа. Я больше не знал, в каком году я здесь. Кто я на самом деле? Вдруг мне почудилось, что где-то внизу, среди трещин, мелькнул силуэт — вытянутая тень, которая смотрит прямо на меня. Я попятился, сжал в руках радиостанцию, которую до сих пор носил за спиной. Аппарат был почти мёртв, но я всё же решился. Настроил частоту и вызвал в эфир:
— Это Мельников. Кто-нибудь меня слышит? Приём!
Ответа не было. Только шум ветра и потрескивание. Я повторил:
— Это старший лейтенант Алексей Мельников. Экспедиция. Требуется помощь.
И тут в динамике зазвучал голос — мой собственный. Только искажённый, глухой, как из глубины воды.
— Алексей.
Я замер, не в силах отвести приёмник от уха.
— Алексей Мельников, — повторил голос.
Я попытался выключить радио, но рука не слушалась.
— Ты знаешь, кто ты? — прозвучало в эфире.
В этот момент я почувствовал, что меня будто выворачивают наизнанку. Слова, которые я только что записывал символами, теперь раздавались из динамика: «Время идёт вспять. Глаз открыт. Не оглядывайся».
Я в ужасе отбросил радиостанцию. Она упала в снег, но голос всё равно звучал у меня в голове. Я стоял на краю ледяной пропасти, вокруг кружились клочья снега, а память расползалась на куски, как старые фотографии. Я больше не знал, что реальность, а что наваждение.
В какой-то момент мне показалось, что я вижу следы Кости и Громова. Они уходили по тонкому льду прямо к разлому, но обрывались на самом краю. Я закричал их имена, но в ответ услышал только своё эхо, и в нём уже не было ничего человеческого.
Последней ниточкой к жизни оставался дневник — мои записи и чужие, вперемешку исписанные знаками, линиями, которые я не понимал. Я перечитывал их снова и снова, пытаясь выловить хоть одну знакомую мысль, хоть одно человеческое слово. Вокруг сгустилась ночь. Я сидел у самого края, не решаясь шагнуть дальше, но и не имея сил вернуться назад. В ушах всё ещё звучал мой собственный голос — чужой и равнодушный, как ветер в этих местах.
Я знал, что за гранью этой пропасти уже не просто тайга, не просто смерть, а что-то иное, что ждёт меня с открытым глазом, полным чужих символов и забытых имён. Но я должен был закончить запись, пусть даже на языке, который никто не прочтёт.
Прошли годы, но память о той зиме не стерлась ни из моих снов, ни из архивных папок, куда спешно и неловко спрятали всё, что нам довелось пережить. Документы, блокноты, магнитные ленты с радиоперехватами — всё это осело в спецхране, за дверями с двойными замками и грифом «Совершенно секретно».
Я не знаю, кто первым наткнулся на наши записи — молодой лейтенант из архива или уставший генерал, пересматривавший старые дела. Но однажды эти дневники всплыли, будто ледяные обломки из той самой пропасти, и вновь напомнили о себе. Они говорили: это не поддаётся анализу. Я видел в их глазах смесь растерянности и страха. Никто не мог понять, что значат эти символы, почему слова идут вспять, а фразы превращаются в абракадабру.
Радиоперехваты тоже были загадкой. На пленках — неразборчивый шёпот, смех, иногда чей-то голос, похожий на мой, повторяющий одни и те же фразы на разных языках. Некоторые из сотрудников, работавших с этими записями, начинали жаловаться на головные боли, бессонницу. Кто-то даже уходил в затяжной запой. Архивисты делали вид, что ничего необычного не происходит. Но папки с нашими делами перекладывали всё глубже, стараясь не задерживаться в том отделе слишком долго.
Я был в Москве, когда узнал, что в Якутии снова начали пропадать люди. Сначала говорили об охотниках, потом о геологах, затем группа туристов, решивших пройти по старым маршрутам. Местные рассказывали про огни в лесу, про голоса, про снег, который вдруг исчезал посреди зимы, открывая чёрную землю и кости. Кто-то нашёл старую шахту и увидел на стенах знакомые символы. Газеты писали об этом неохотно, больше в слухах и полушутках. Но те, кто был там, знали: всё повторяется.
Однажды ко мне в квартиру пришёл человек в штатском. На лице у него была усталость, в глазах — тень страха. Он молча положил на стол толстую папку.
— Это ваши записи?
Я не стал врать.
— Мои.
— Вы понимаете, что здесь написано?
Я лишь пожал плечами. Я не понимал уже ничего.
Он долго листал дневники, иногда останавливаясь на страницах, исписанных чужими знаками.
— Здесь... будто бы предупреждение. Вы помните, что писали в конце?
Я закрыл глаза. Последняя запись стояла передо мной, как выжженная на внутренней стороне век: «Они ждут под снегом. Мы их разбудили».
Никто не хотел верить в мистику, но никто и не мог объяснить, почему в тех местах техника выходит из строя, почему время там словно закручено в кольцо. Секретные комиссии приезжали, уезжали, менялись руководители, но папки с нашими радиограммами продолжали толстеть. Иногда кто-то пытался расшифровать символы, подключали лингвистов, криптографов, даже приглашали старых шаманов из дальних деревень, но всё было бесполезно. Символы будто жили своей жизнью, появлялись и исчезали, менялись прямо на глазах. Ленты с радиоперехватами иногда крутили сами по себе, проигрываясь в обратном порядке. И тогда в эфире снова звучал мой голос, но я уже не узнавал в нём себя.
Иногда мне казалось, что всё это был лишь кошмар, но холод в груди, когда я слышал далёкий северный ветер, не давал забыть. Я больше не ходил в лес, не смотрел на снеговые просторы с тоской. Я боялся услышать свой голос в тишине. В те редкие ночи, когда я всё же позволял себе открыть архив и взглянуть на последние страницы дневника, рука невольно тянулась перечеркнуть последнюю строчку, стереть её, будто от этого что-то изменится. Но каждый раз я читал снова и снова: «Они ждут под снегом. Мы их разбудили». И с каждым годом всё больше людей исчезало в той тайге, а архивы продолжали молчать.