Не родись красивой 81
Он резко повернул в сторону и почти бегом направился обратно — в здание НКВД, к тому самому товарищу, у которого сдавал отчёт. Сердце билось неровно, в висках стучало. Он понимал, что каждый лишний вопрос может быть опасен, но не спросить он уже не мог.
У двери он остановился, перевёл дыхание и постучал.
— Извините меня, Кирилл Семёнович, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Кирилл Семёнович поднял голову от бумаг, смерил Кондрата строгим, холодным взглядом и с заметным недовольством кивнул, разрешая войти.
— Что ещё? — сухо спросил он, не приглашая садиться.
Кондрат сделал шаг вперёд.
— Забыл уточнить один момент, — сказал он ровно. — У меня в списках нет Марины Петровны Завиваевой. Семья её была арестована, а сама она в тот момент находилась в городе. Мне сказали, что она работала на заводе. Вот по её поводу и хотел уточнить.
Кирилл Семёнович чуть откинулся на спинку стула.
— А, это… — произнёс он без всякого удивления. — Да ничего особенного. Списки репрессированных проверяются по нескольку раз. Ни один кулацкий элемент не проскочит. Сейчас посмотрим.
Он поднялся, подошёл к шкафу, достал с полки толстую папку, положил её на стол. Листал медленно, будто заранее знал, что найдёт. Нашёл нужный раздел.
— Верхний Лог… — проговорил он и провёл пальцем по строкам. — Завиваевы, говорите?
— Да, — подтвердил Кондрат. — Завиваевы.
Палец остановился.
— А, есть, — сказал Кирилл Семёнович спокойно, почти буднично. — Уже отправлены. Возможно, уже прибыли на место.
Он стал перечислять, словно читал инвентарную опись:
— Пётр Завиваев. Анна Завиваева. Марина Завиваева. Есть Марина в списках.
Кондрат стоял неподвижно, не дыша.
—Правда,, продолжал тот,, она тут дописана сверху. Скорее всего, потому что жила не в деревне, а работала в городе.
Он перевёл взгляд ниже.
— А вот Дмитрий — в бегах. Не в ту сторону вы смотрите, товарищ Миронов. Дмитрия упустили.
Кондрат кивнул, словно услышал именно то, что ожидал услышать.
— Буду работать в этом направлении, — сказал он. — Благодарю вас за уточнение.
— Ничего-ничего, — отозвался Кирилл Семёнович уже рассеянно, вновь уткнувшись в бумаги. — Это наша работа. Всё правильно. Лучше лишний раз уточнить, чем пропустить сквозь пальцы.
Кондрат сделал шаг к двери.
— До свидания.
Ответа не последовало.
Хозяин кабинета уже перелистывал документы, словно Кондрата здесь никогда и не было.
Кондрат вышел в коридор.
Ноги его не слушались. Он закрыл дверь и сразу прислонился к стене спиной, чувствуя, как холод камня проникает сквозь гимнастёрку.
«Маринку тоже отправили в Сибирь», — медленно, отчётливо подумал он.
Эта мысль ударила сильнее любого упрёка.
Сердце сжалось, будто его стянули железным обручем. Стало тяжело дышать.
Маринку было жалко. По-настоящему, глубоко.
И теперь уже окончательно стало ясно: плану с женитьбой не суждено было сбыться.
Он и сам не ожидал, что услышанное так сильно его заденет.
Кондрат остановился, сделал несколько шагов по улице и вдруг понял: внутри что-то сдвинулось, нарушилось привычное равновесие. Он никогда не тосковал по Марине, не думал о ней ночами, не ловил себя на воспоминаниях. Мысль о том, что Маринка станет его женой, укоренилась в нём незаметно, без сомнений и колебаний, как нечто естественное, само собой разумеющееся, не требующее ни чувств, ни объяснений.
И вот теперь это «само собой» рухнуло.
Кондрат шёл и ловил себя на том, что впервые за долгое время думает о Марине не как о пункте в жизненном плане, а как о живом человеке. Вспоминал, как она смеялась, как смотрела прямо, не отводя глаз, как упрямо стояла на своём. И с каждой такой мыслью становилось всё очевиднее: Марина не могла быть врагом народа.
Он никогда не слышал от неё ни злого слова о новой власти, ни сомнения, ни ропота. В ней было стремление вырваться из старой жизни, жить по-новому, работать, быть нужной. Всё это никак не вязалось с тем ярлыком, который теперь на неё навесили.
«Ошибка», — подумал Кондрат.
Мысль была опасная. Он поймал себя на ней и тут же внутренне одёрнул. Ошибки… не всегда принимаются верные решения… Эти рассуждения возникали в голове, будто сами собой, но Кондрат хорошо понимал: думать можно, говорить — нельзя. Любое сомнение, любое неосторожное слово могло обернуться подозрением. А подозрение — это путь в никуда. Он слишком хорошо знал, что может оказаться в том списке, что и Марина.
Морозный воздух обжигал щёки, заставлял глубже вдыхать. Холод немного привел его в чувство, словно смывал лишние мысли. Кондрат остановился, посмотрел перед собой, на серое зимнее небо, на улицу, по которой шли люди, каждый со своей заботой, со своей бедой.
Нужно было принять очевидное: Марина, по всей видимости, навсегда ушла из его жизни.
Он ждал, что почувствует облегчение. Ведь исчезла необходимость решать, объяснять, брать на себя ответственность. Исчезла та самая «обязанность», к которой он уже начал привыкать.
Но облегчения не было.
Вместо него на сердце легла тяжесть — глухая, неподвижная, словно камень.
Кондрат шёл дальше, ровно, как человек, привыкший нести ношу, и понимал: не всё в жизни измеряется правильными решениями и верно выбранной стороной. И эта мысль, хоть он и гнал её прочь, ещё долго не отпускала его.
Он вернулся домой уже поздним вечером. В избе было тихо, тепло от натопленной печи стояло густое, тяжёлое. Евдокия хлопотала молча, будто чувствовала, что сыну сейчас не до разговоров. Кондрат быстро поел, не разбирая вкуса, машинально,, поблагодарил мать и лёг, осознавая, что внутри нет покоя.
Планов на завтра он не строил.Работы предстояло много, это он знал точно,, но сейчас не хотелось об этом думать. Он сказал себе, что утро принесёт ясность, что новый день подскажет новые решения. Так он привык думать всегда: переночевать с бедой, а утром найти решение.
Но сон не шёл.
Тишина в избе была слишком громкой. Кондрат лежал, глядя в темноту, и мысли, вопреки его воле, вновь и вновь возвращались к Марине. Он видел её такой, какой знал: живой, упрямой, с быстрым взглядом и резким словом. Теперь он прощался с ней мысленно — без слов, просто отпуская, как отпускают то, что уже не удержать.
Он понимал: ничего изменить нельзя.
Он даже не знал, где она сейчас и куда именно её направили. Да и узнавать было опасно. Слишком опасно для человека, который только что получил доверие и власть. Один лишний вопрос — и всё может рухнуть.
Он не заметил, как мысли переключились на Ольгу.
Они тоже не давали покоя. Там, в глубине сознания, жила другая тревога — жгучая, острая. Он знал, где Оля, знал, что скоро будет этап, знал, что Николай, скорее всего, может оказаться рядом с ней. И это было единственное, что немного успокаивало. Желание хоть еще чем-то помочь Ольге было сильным, почти болезненным, но как именно он мог помочь, не понимал.
Кондрат перебирал варианты, как карты в колоде: один, опасный, другой, невозможный, третий— бессмысленный. И всегда он упирался в одно и то же: шаг в сторону — и он сам станет тем, кого поведут по этапу.
Мысли неслись с невероятной скоростью, сталкивались, путались, отталкивали сон всё дальше и дальше. Он переворачивался с боку на бок, сжимал кулаки, закрывал глаза, но тьма внутри была гуще ночи.
Под утро он всё же задремал — тяжёлым, тревожным сном человека, который понял главное: есть то, над чем он бессилен.
Жизнь не остановилась — она начала медленно, но неотвратимо входить в новое русло. Кондрат почти насильно гнал себя в работу. Надеялся, что труд может вытеснить тревожные мысли, притупить боль и расставить всё по местам. Он мотался между деревнями, подолгу задерживался в колхозах, беседовал с председателями, с бригадирами, с простыми колхозниками и убеждался: новая власть на местах держится не столько на лозунгах, сколько на постоянной поддержке и неусыпной бдительности.
Он вникал в каждую мелочь.Его интересовали не только прямые факты вредительства, поломанная техника, сорванные сроки, пропажа зерна,, но и любые отрицательные ситуации, даже те, что на первый взгляд казались случайными. Кондрат внимательно прислушивался к разговорам колхозников, ловил обрывки фраз, наблюдал за настроением людей, за тем, как они работают, как держатся, как смотрят. Поведение, тон, взгляд — всё могло иметь значение.
При этом он старался не рубить с плеча. В нём ещё жило желание разобраться, понять, что именно двигало человеком, по злому ли умыслу тот сделал недоброе, или же дело было в усталости, страхе, безысходности. Он задавал вопросы, возвращался к тем же людям по нескольку раз, сопоставлял услышанное. Кондрат хотел верить, что справедливость возможна даже в этих жёстких условиях, и что не каждый недовольный — враг.
Иногда Кондрат ловил на себе тяжёлые, злые взгляды. Кто-то смотрел исподлобья, кто-то отворачивался, кто-то замолкал при его появлении. Но он не делал из этого поспешных выводов. Страх и недоверие были слишком распространены, чтобы принимать их за доказательство вины.