Она допечатывала последнюю страницу, когда принтер зажевал лист и протянул его наружу с рваным краем. Она выдернула бумагу осторожно, чтобы не порвать ещё сильнее, и на секунду задержала пальцы на краю, будто это могло вернуть документу аккуратность. На столе лежали копии: заявление, ходатайство, распечатка переписки, выписка из банка, фотографии. Всё было разложено по папкам с цветными закладками, как она любила, когда нужно держать ситуацию в руках.
Завтра в десять утра — заседание по делу о квартире. Формально спор с бывшим мужем, фактически — вопрос, где будет жить сын, когда тот поступит в колледж и перестанет помещаться в их двушке с раскладным диваном. Она не хотела превращать это в войну, но бывший умел делать вид, что всё решается «по справедливости», а потом подсовывать бумагу, где справедливость почему-то всегда в его пользу. Ей оставалось говорить. Говорить чётко, по пунктам, не повышая голос, но так, чтобы слышали.
Она закрыла ноутбук, проверила, что флешка с отсканированными документами лежит в боковом кармане сумки, и поставила будильник. Горло слегка першило, но она списала это на усталость. Вечером она ещё раз проговорила вслух вступление, которое собиралась сказать судье: коротко, без эмоций, только факты. Сын, проходя мимо комнаты, бросил:
— Мам, ты опять репетируешь?
— Да, — ответила она и улыбнулась. — Это как контрольная. Лучше подготовиться.
Ночью она проснулась от сухости во рту, выпила воды из стакана на тумбочке и снова уснула, не включая свет.
Утром будильник звякнул, и она, не открывая глаз, потянулась к телефону. В горле будто лежал комок, и когда она попыталась сказать сыну, чтобы вставал, из неё вышел только воздух. Она попробовала ещё раз, сильнее, и услышала хрип, похожий на чужой.
Она села на край кровати, сглотнула. Боль была тупая, не резкая, но неприятная, как если бы внутри натёрло. Она кашлянула, и кашель отдался в груди. Снова попыталась сказать: «Вставай». Получилось «вс…», и дальше — тишина.
Сын выглянул из комнаты, уже проснувшийся от её возни.
— Мам, ты чего? — спросил он.
Она подняла ладонь, показывая: подожди. Взяла телефон, открыла заметки, быстро набрала: «Голос пропал. Не пугайся. Завтрак на плите. Я в аптеку и к врачу. Ты в школу как всегда».
Он прочитал, нахмурился.
— Это из-за того, что ты вчера говорила? — спросил он тихо.
Она кивнула. Хотела сказать «не переживай», но не смогла. Вместо этого погладила его по плечу и показала большой палец вверх, как в детстве. Он не улыбнулся.
На кухне она включила чайник, но тут же выключила, вспомнив, что горячее может раздражать горло. Налила тёплой воды, выпила маленькими глотками. В голове уже выстраивался список действий: терапевт, справка, лекарства, режим молчания. И ещё — заседание. Как говорить в суде без голоса.
Она написала начальнице сообщение, что берёт отгул по болезни. Потом — юристу, который помогал ей составлять документы: «Утром потеряла голос. Завтра заседание. Что делать?» Юрист ответил быстро: «Не шептать. Письменно можно. Если совсем нет голоса, можно ходатайство о переносе, но суд может не перенести. Я буду рядом».
Она оделась, проверила, что папка с документами в сумке, и вышла. В поликлинике очередь к терапевту уже тянулась вдоль коридора. Она взяла талон, села на пластиковый стул и почувствовала, как паника поднимается из живота к горлу, как будто там и так было тесно.
Люди вокруг разговаривали: кто-то жаловался на давление, кто-то спорил с регистратурой. Она смотрела на их рты и ловила себя на зависти. Не к здоровью даже, а к возможности просто открыть рот и быть услышанной.
Когда её вызвали, она вошла в кабинет и попыталась поздороваться. Вышло сипло. Врач, женщина в очках, подняла глаза.
— Что у вас?
Она показала на горло и протянула телефон с набранным: «С утра нет голоса. Завтра суд. Нужна справка и рекомендации».
Врач кивнула, послушала, посмотрела горло, попросила сказать «а». Она выдавила звук, похожий на скрип.
— Ларингит. Ничего удивительного, — сказала врач. — Вам нужен голосовой покой. Не шептать. Тёплое питьё, ингаляции, спрей. И справку дам.
Она написала: «Завтра выступление в суде. Можно что-то, чтобы быстро?»
Врач пожала плечами.
— Быстро — это не про связки. Можно снять отёк, но чудес не будет. Если совсем плохо, можно попросить перенести.
Слово «перенести» ударило как холодной водой. Перенести — значит дать бывшему время подготовить ещё что-то, позвонить кому-то, договориться. Значит снова жить в подвешенности. Она кивнула, взяла справку, рецепт, вышла.
В аптеке она купила спрей, пастилки, раствор для ингаляций. Фармацевт, молодая девушка, пыталась объяснить, как принимать, и ей приходилось кивать и показывать пальцами количество раз, потому что уточнить голосом она не могла. Девушка смотрела с сочувствием, но это сочувствие раздражало. Ей хотелось не жалости, а инструмента.
Дома она сделала ингаляцию над небулайзером, сидя на кухне, пока сын собирался в школу. Пластиковая маска пахла лекарством, и от этого запаха тошнило. Сын стоял в дверях, держа рюкзак.
— Мам, ты точно справишься? — спросил он.
Она написала на листке: «Справлюсь. Ты учись. Я напишу, как всё пройдёт». И добавила ниже, после паузы: «Если позвонит папа, не обсуждай со мной через него. Скажи, что я занята».
Сын прочитал, кивнул и ушёл, закрыв дверь слишком тихо.
Оставшись одна, она открыла папку и начала перечитывать документы. Глаза цеплялись за формулировки, но мысли постоянно возвращались к одному: как она будет говорить. Она представляла зал суда, судью, секретаря, бывшего, который будет улыбаться и вставлять реплики. Она привыкла отвечать сразу, ловить интонацию, ставить точку. Теперь у неё не было точки.
Юрист позвонил ближе к обеду. Она взяла трубку и услышала его голос. Попыталась ответить — вышло шипение.
— Понял, — сказал он. — Слушайте, вы можете написать всё, что хотите сказать, и я зачитаю. Но важно, чтобы судья понял, что это ваша позиция. И ещё. Если бывший начнёт давить, не пытайтесь перекричать. Мы будем фиксировать.
Она закрыла глаза. Ей хотелось сказать: «Я не про крик. Я про то, что меня всегда перебивают». Но она не могла. Она набрала сообщение и отправила: «Я напишу тезисы. Боюсь, что он будет говорить за меня».
Ответ пришёл: «Будет. Мы не дадим».
Она села за стол и начала писать от руки, потому что рука шла быстрее, чем клавиатура, и в этом было что-то успокаивающее. «Прошу учесть, что ребёнок проживает со мной. Расходы на обучение. Квартира приобреталась в браке. Ремонт делала я. Он не участвовал». Потом остановилась. Всё это были факты. Но внутри жило другое, то, что она никогда не произносила в суде, потому что считала это слабостью.
Она вспомнила, как бывший говорил ей дома: «Ты слишком эмоциональная, поэтому я решаю». Как он улыбался при друзьях, а потом шептал ей в прихожей: «Не позорь меня». И как она, чтобы не позорить, замолкала. Она всегда думала, что молчание — это временно, что потом она скажет. Потом наступало снова и снова.
Она написала на отдельном листке: «Я боюсь, что меня снова заставят молчать». Рука дрогнула. Она перечитала и спрятала листок между документами, как будто это было запрещено.
Вечером сын вернулся из школы и увидел, как она сидит с тетрадью и делает пометки.
— Ты как? — спросил он.
Она показала жестом: так себе. Написала: «Горло болит. Но завтра пойду».
Он сел напротив, помолчал.
— Папа звонил, — сказал он. — Сказал, что ты всё равно проиграешь, потому что у него… ну, он сказал, что у него всё схвачено.
Она почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Хотела сказать сыну, что отец манипулирует, что нельзя верить. Но из неё вышел только хрип, и она испугалась, что сейчас расплачется.
Она взяла телефон и набрала сыну сообщение, хотя он сидел рядом: «Он так говорит, чтобы ты испугался. Мы будем делать по закону. И ты не обязан быть посредником».
Сын прочитал, опустил глаза.
— Я не хочу выбирать, — сказал он.
Она кивнула. Написала: «И не надо. Ты просто живи. Это взрослые вопросы».
Ночью она почти не спала. Лежала, слушала, как в соседней комнате сын ворочается, и думала о том, что завтра ей придётся быть взрослой без привычного инструмента. Она несколько раз вставала, делала глоток воды, рассасывала пастилку. Горло оставалось чужим.
Утром она оделась в тёмное, как на работу. Сумка была тяжёлой от папок. Она проверила, что справка от врача лежит сверху, на случай если придётся просить перенос. В метро она стояла, держась за поручень, и смотрела на отражение в окне. Лицо было спокойным, но внутри всё дрожало.
У здания суда она встретилась с юристом. Он протянул ей распечатанный текст ходатайства.
— Я подготовил вариант, — сказал он. — Если решите просить перенос, подадим. Если нет — идём.
Она взяла лист, прочитала. «В связи с заболеванием, лишившим возможности участвовать в судебном заседании…» Слова были правильные, но ей стало стыдно. Как будто она действительно «лишилась возможности», хотя могла прийти, могла стоять, могла смотреть в глаза. Её лишили только голоса.
Она покачала головой и написала в телефоне: «Не переносим. Я буду там. Ты читаешь мои тезисы. И ещё. Если он начнёт говорить за меня, я покажу знак, и ты остановишь».
Юрист кивнул.
В коридоре суда было тесно. Люди сидели на лавках, кто-то ругался по телефону, кто-то ел бутерброд из пакета. Она чувствовала, как пересыхает во рту, и старалась дышать через нос. Бывший стоял у окна, разговаривал с кем-то, смеялся. Увидев её, он подошёл.
— О, ты заболела? — сказал он громко, чтобы слышали. — Ну конечно. Как удобно.
Она посмотрела на него прямо. Хотела ответить, но не могла. Он наклонился ближе.
— Скажи хоть что-нибудь, — добавил он тихо. — Или опять будешь играть в жертву?
Она почувствовала, как стыд, старый и липкий, пытается приклеиться к ней. Она достала телефон, набрала: «Я не обязана отвечать тебе здесь. Все вопросы в зале». Показала экран.
Он усмехнулся.
— Пишет она. Ну-ну.
Ей захотелось ударить его словом, как раньше, но вместо этого она просто убрала телефон и отвернулась. Это было непривычно. И почему-то легче.
Когда их вызвали, она вошла в зал, села рядом с юристом. Судья спросил, есть ли ходатайства. Юрист поднялся.
— Уважаемый суд, у моей доверительницы острое воспаление гортани, подтверждённое справкой, голос отсутствует. Мы просим приобщить справку и разрешить ей излагать позицию в письменном виде, а мне — зачитывать.
Судья посмотрел на неё.
— Вы подтверждаете?
Она кивнула и протянула листок с подписью, который подготовила заранее: «Подтверждаю. Прошу разрешить». Судья взял, прочитал, кивнул.
Бывший поднялся.
— Я возражаю, — сказал он. — Она специально. Ей нечего сказать.
Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот оно, знакомое: «нечего сказать». Она посмотрела на судью, потом на юриста. Юрист спокойно ответил:
— Возражения не основаны на законе. Документ есть.
Судья сделал пометку и продолжил.
Дальше всё шло как по сценарию, но без её голоса. Юрист зачитывал её тезисы. Она передавала ему листы по очереди, следя, чтобы ничего не перепуталось. Бумага в руках была тёплой от ладоней. Каждый раз, когда бывший пытался перебить, юрист поднимал руку и говорил: «Дайте закончить». Судья несколько раз делал замечание.
Но самое трудное началось, когда бывший стал рассказывать, как она «не даёт ему видеться с ребёнком», как «вечно устраивает сцены», как «не умеет договариваться». Он говорил уверенно, с тем тоном, который когда-то заставлял её сомневаться в собственной памяти. Она слушала и чувствовала, как в груди поднимается желание вскочить и закричать: «Это неправда». Она даже открыла рот, но из него вышел только воздух.
Судья посмотрел на неё.
— Вы хотите что-то добавить?
Она кивнула, но не могла. В зале стало тихо, и тишина вдруг оказалась не пустой, а плотной. Она достала из сумки листок, который спрятала между документами, и положила перед юристом. Сердце стучало так, что казалось, его слышно.
Юрист быстро прочитал, поднял глаза на неё.
— Вы уверены? — спросил он тихо.
Она кивнула ещё раз.
Он встал.
— Уважаемый суд, моя доверительница просит приобщить к материалам дела её письменное пояснение. Я зачитаю.
Бывший усмехнулся.
— Опять спектакль.
Юрист начал читать. Голос у него был ровный, но слова были её.
«Я не прошу жалости. Я прошу, чтобы меня не заставляли молчать. В браке решения принимались без меня, и я привыкла уступать, чтобы не было скандала. Сейчас речь о жилье ребёнка и о моих правах. Я готова договариваться, но не в формате, где мои слова обесценивают и заменяют чужими. Я прошу суд оценивать документы и факты, а не эмоциональные характеристики, которые используются как давление».
Пока он читал, она смотрела на судью и чувствовала, как стыд отступает. Не исчезает, но перестаёт управлять. Это было не красивое выступление, не победный монолог. Это было признание того, что она долго делала вид, будто всё нормально, лишь бы не быть «неудобной». И теперь она называла это вслух, пусть и чужим голосом.
Судья слушал внимательно. Бывший сначала улыбался, потом перестал. Он попытался что-то вставить, но судья поднял руку.
— Достаточно, — сказал судья. — Пояснение принято.
После заседания они вышли в коридор. Ноги у неё дрожали, как после долгого подъёма по лестнице. Юрист сказал, что решение будет позже, что сегодня важно было зафиксировать позицию. Она кивнула. Бывший прошёл мимо и бросил:
— Ну что, наговорилась?
Она посмотрела на него и вдруг не захотела отвечать даже письменно. Она просто развернулась и пошла к выходу. На улице она вдохнула холодный воздух и закашлялась, но кашель был уже не таким сухим.
В метро она написала сыну: «Заседание прошло. Я была. Тебя не трогали. Потом расскажу». Сын ответил почти сразу: «Ок. Ты молодец». От этих двух слов у неё защипало в глазах.
Дома она сняла пальто, поставила сумку у стула и долго мыла руки, как будто смывала чужие слова. Потом сделала ингаляцию, легла на диван и закрыла глаза. В голове снова и снова звучала фраза: «Я прошу, чтобы меня не заставляли молчать». Она не знала, понравилось ли это судье. Но ей самой это было нужно.
Вечером сын пришёл на кухню, когда она резала хлеб. Она подняла на него глаза, попыталась сказать: «Как день?» и вдруг услышала слабый, но настоящий звук.
— Ка… — получилось у неё.
Она замерла, будто боялась спугнуть. Сын тоже замер.
— Мам? — спросил он.
Она сглотнула, и голос снова сорвался, но уже не исчез полностью.
— Как… день? — выдавила она, хрипло, но понятно.
Сын улыбнулся впервые за сутки.
— Нормально. А у тебя?
Она хотела ответить длинно, объяснить, как было страшно, как она держалась. Но горло болело, и она понимала, что если сейчас начнёт говорить много, снова потеряет то, что вернулось.
Она достала телефон и написала: «Я устала. Но я не отступила». Потом добавила вторую строку, уже не про суд: «Если папа будет просить тебя что-то передать мне, ты можешь сказать нет. Это не твоя работа».
Сын прочитал и кивнул.
— Я скажу, — ответил он.
Позже, когда он ушёл в комнату, она открыла мессенджер и набрала бывшему короткое сообщение. Пальцы дрожали, но не от страха, а от напряжения, которое наконец получило выход.
«Все вопросы по делу — через юриста и в суде. Со мной через ребёнка не общайся. Если тебе нужно обсудить график встреч, пиши мне напрямую и в письменном виде».
Она перечитала и нажала «отправить». Потом положила телефон экраном вниз, чтобы не смотреть на ответ.
Она подошла к окну, прислонилась лбом к стеклу. Внутри было пусто и спокойно, как после того, как вынесла тяжёлую сумку и поставила её на пол. Голос ещё был слабым, но она уже знала: даже если он снова сорвётся, у неё есть другие способы не исчезать. И завтра, когда она проснётся, она будет говорить не только связками. Она будет говорить решением.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.