Арина стояла на краю обрыва, и казалось, сама земля уходит у неё из-под ног. Внизу темнела речная стремнина, холодная, безразличная. Ветер рвал полураспущенную косу, запутывая пряди, будто пытаясь удержать. Но что было держать? Девушку, чья душа теперь была пуста, выжжена стыдом и болью? Тело ломило от усталости и испуга, а губы, пересохшие и потрескавшиеся, беззвучно шептали одно и то же имя. Ромка.
Это имя, раньше такое родное, теплое — звук детства, запах яблок в саду, смех в сумерках — теперь впивалось в сознание осколком. Сцена в поле проносилась перед глазами с жестокой отчетливостью: заходящее солнце, окрашивающее стог сена в кровавые тона, его внезапно огрубевшие руки, его дыхание, смешанное с запахом скошенной травы и… презрением. А потом его лицо, искаженное злой усмешкой, уже после всего.
— Сама виновата, — его голос звенел в ушах, металлический и чужой. — Нечего было передо мной задом крутить. Сама напросилась.
«Напросилась? — мысленно кричала она. — Мы просто гуляли! Мы всегда гуляли!» Они шли по знакомой дороге, он говорил о новой мотоциклетной цепи, показывал на первых ласточек. И она, дурочка, радовалась, что он, уже такой взрослый и важный, всё ещё хочет проводить с ней время. А он вёл её к этому стогу....
И этот шепот, ледяной, полный угрозы, когда он застёгивал ремень: «И попробуй только кому скажи… пожалеешь. Все и так знают, какая ты. Скажу, что ты приставала сама. Тебе не поверят».
Ей стало физически плохо. Она схватилась за голову, глухие рыдания сотрясали её тело. Слёзы текли градом, смешиваясь с пылью на щеках, солёные и горькие. «Позор… Какой позор… Вся деревня узнает. Мама… О, боже, мама…»
Кругом простиралась бескрайняя равнина, начинающаяся за обрывом. Тишина была оглушительной. Только шелест сухой прошлогодней травы да далёкий крик одинокой вороны нарушали покой. Небо на западе пылало последним алым заревом, будто прощалось со светом. И с ней. В этом величии умирающего дня её горе казалось таким маленьким, ничтожным… и таким невыносимым.
— Что мне делать? — вырвалось наружу шёпотом, обращённым к ветру, к реке, к бездушному небу. — Жить не хочу…
Она сделала шаг вперёд, край камня под ногой осыпался, и мелкие камешки, звеня, полетели вниз. Сердце упало вслед за ними, сжавшись в ледяной ком.
Вдруг из-за поворота тропы, ведущей к обрыву, донёсся звук — негромкий, но чёткий. Скрип тележных колёс по камням. Арина инстинктивно отпрянула от края, прижавшись к стволу старой, кривой сосны. Из вечерних сумерек медленно выплыла подвода. На облучке сидел старик Никифор, пастух. Он правил старой клячей, что-то негромко напевая. Увидев у обрыва фигуру, он приостановил лошадь, приставил ладонь козырьком к глазам.
— Арина? Ты ли это, дитятко? — окликнул он...
Этот обычный, живой голос прозвучал как гром среди ясного неба. Она не ответила, затаив дыхание, сжимая в кулаках подол платья.
— Что ж ты тут одна, в такую пору? — продолжал Никифор, слезая с телеги. — Место-то нехорошее, крутое. Иди-ка сюда.
Он не подходил ближе, будто чувствовал её незримую стену. Стоял, опершись на кнутовище, и смотрел выцветшими от времени глазами.
— У вас, у молодых, всегда горе-то — словно мировая, — сказал он вдруг, не ожидая ответа. — Кажется, тупик, и выхода нет. А земля-то она… она всё перемалывает. И позор, и славу. Только ей время нужно. И живым — терпения.
Арина смотрела на его морщинистое лицо. В его словах не было готового утешения. Была лишь констатация факта: земля крутится, жизнь продолжается, даже когда твоя собственная рушится.
— Поезжай-ка домой, — мягко, но настойчиво произнёс старик. — Мать-то волнуется. А утро вечера мудренее. Всё кажется иным при солнце.
Он ждал. Молчал. И в этой тишине, нарушаемой только его неторопливым дыханием и фырканьем лошади, безумный порыв отчаяния внутри Арины стал понемногу оседать, превращаясь в тяжёлую, каменную усталость.
Она не ответила. Не сказала ни слова. Но медленно, как лунатик, сделала шаг от обрыва. Потом ещё один. Никифор лишь кивнул, развернул телегу.
— Садись, подвезу до околицы.
Арина молча забралась на телегу, укутавшись в свой же собственный холод. Телега тронулась, подпрыгивая на кочках. Она обернулась. Обрыв, тёмный и безмолвный, уже оставался позади, растворяясь в сгущающихся сумерках. Боль не ушла. Стыд жёг изнутри.
Старик Никифор что-то бормотал себе под нос, обращаясь к лошади. Арина сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Жить не хотелось. Но, может быть, ещё больше она не хотела дать ему право решать, быть ей или не быть. Мир не перевернулся. Трагедия не растворилась. Она только что началась. Но первый, самый страшный шаг в пропасть был сделан не ею.
Телега скрипела, увозя её от обрыва — обратно в деревню, в мир сплетен, чужих взглядов....
Дом Арины стоял на краю деревни, подпертый вековыми ивами, что склоняли свои космы к самой крыше. Обычно в его окнах теплился уютный свет, а сейчас он казался Арине слепым и враждебным. Она сошла с телеги у калитки, не поднимая глаз на Никифора, лишь прошептала что-то невнятное вроде спасибо. Старик крякнул, посмотрел на темнеющее небо.
— Ну, с Богом, — просто сказал он и тронул вожжами.
В сенях пахло хлебом и сушёной мятой. Этот знакомый, родной запах ударил в нос и вызвал новую волну тошноты. В горле встал ком.
— Арина, ты? — из горницы послышался встревоженный голос матери, Матрёны. Заскрипела дверь. — Где ты пропадала? Я уж думала…
Матрёна вышла в сени, вытирая руки о фартук. При тусклом свете керосиновой лампы её лицо, обычно доброе и усталое, сейчас было изборождено морщинами беспокойства. Взгляд скользнул по дочери — по заплаканным, опухшим глазам, по платью, помятому и в пыли.
Тишина повисла густая, тяжёлая. Матрёна медленно опустила руки. Что-то в этой картине, в этом молчаливом отчаянии, было страшнее любой детской шалости.
— Что с тобой, доченька? — голос матери дрогнул, став тише и острее. — Что случилось?
Арина стояла, не в силах вымолвить слово. Как сказать? Как облечь тот ужас, что разорвал её изнутри, в слова? Она только покачала головой, и снова слёзы, тихие, безнадёжные, потекли по щекам.
— С Ромкой гуляла? — настойчиво спросила Матрёна, и в её тоне зазвучала догадка, холодная и неотвратимая. — Он тебя обидел?
При этом имени Арина вздрогнула всем телом, как от удара. Этого было достаточно. Матрёна ахнула, прикрыла рот ладонью. В её глазах мелькнули страх, гнев, а потом — странная, почти деловая решимость. Она шагнула вперёд, схватила дочь за плечи, не сильно, но крепко.
— Он тебя… обесчестил? — прошептала она прямо в лицо Арине.
Тот ледяной, позорный узел в горле развязался. Арина кивнула, едва заметно, и тут же согнулась пополам, будто от боли. Матрёна отпустила её, отшатнулась. Лицо её стало серым, как пепел. Она задышала тяжело, прерывисто.
— Подлый волк… — сквозь зубы выговорила она. — Ах, Родион… Вот как ты сына воспитал!
Матрёна выпрямилась. Горе и растерянность в её глазах вдруг сменились яростным, материнским огнём.
— Нечего реветь! — резко сказала она, но в голосе уже не было упрёка, был жёсткий, стальной стержень. — Слёзами горю не поможешь. Он за себя ответит. Он на тебе женится. Завтра же.
Женится. От этого слова Арину бросило в новый жар. Жениться на том, кто сломал её, кто смотрел на неё с такой ненавистью и брезгливостью?
— Мама, нет… — хрипло вырвалось у неё. — Он… он так не хочет. Он сказал…
— Что он там сказал — меня не касается! — отрезала Матрёна, накидывая на плечи большой платок. — Он дело сделал — пусть и ответ держит. И отец его, уважаемый в деревне человек, мне в глаза посмотрит. Сейчас пойду к ним. Ты тут сиди, никуда не выходи. И не вздумай…
Она не договорила, грозно посмотрела на дочь, схватила и решительно вышла во двор. Хлопнула калиткой.
Арина осталась одна в гулкой, внезапно опустевшей тишине. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. На улице уже совсем стемнело. Вспыхнули первые звёзды, холодные и далёкие. От дома Романа, что стоял через три двора, в большую, новую избу с резными наличниками, шёл свет. Она видела, как туда, в этот свет, скрылась тёмная фигура матери. Сердце у Арины сжалось от нового, леденящего страха. Она знала, что из этого ничего хорошего не выйдет.
В избе у Родиона пахло не хлебом, а добротным, мужским довольством: кожей, дымком дорогого табака, свежеструганным деревом. Родион, плотный, с седыми висками мужчина, сидел за столом, чиня сбрую. Его жена, Варвара, румяная и дородная, перебирала крупу. Ромка что-то копался у печки, спиной к двери. Когда вошла Матрёна, все трое обернулись.
— Матрёна? Вечер добрый, — с лёгким удивлением сказал Родион, откладывая работу. — Что стряслось?
Матрёна стояла на пороге, прямая и недвижимая.
— Пришла с делом, Родион. Неласковым делом, — начала она, и голос её, хоть и тихий, был твёрдым, как гранит. — Твой сын, Роман, мою дочь, Арину, сегодня обесчестил. Насилием.
Тишина в горнице стала звенящей. Варя ахнула, поднеся руку к груди. Родион медленно поднялся, его лицо потемнело. Ромка резко обернулся. На его лице было не раскаяние, а мгновенная, дикая злость и… страх.
— Что? — рявкнул Родион. — Ты что такое мелешь, женщина? Очумела?
— Очумел твой волчонок! — парировала Матрёна, не отводя глаз. — Привел её в поле, у стога… Домой приползла, вся в слезах, в пыли. Девичья честь погублена. Теперь один выход — чтобы он на ней женился. И чем скорее, тем меньше людей языки поточат.
Роман фыркнул, отчаянно и нагло.
— Да она брешет, мамаша! — выпалил он, но в его глаза бегали — Мы просто гуляли. Это она сама… ко мне приставала. Давно хвостом виляет. А я отказывал. Вот она и придумала, чтобы на ней женился!
Слова его, как удары кнута, хлестнули по Матрёне. Но она даже не дрогнула.
— Врешь, — холодно сказала она. — Моя дочь не такая.
— А какая? — вдруг вступила Варвара, голос её из встревоженного стал едким и высоким. Она встала, подбоченясь. — Твоя Аринка, говоришь, святая? Да вся деревня видела, как она летом с парнями у речки хохотала.А с приезжим техником из города, помнится, тоже глазки строила! Кто её знает, что у неё на уме было! Может, и впрямь напросилась, а теперь честь спасает!
Матрёна побледнела ещё больше. Она видела, как меняется атмосфера в избе. Подлый намёк сына упал на благодатную почву.
— Ты… как смеешь… — начала она, задыхаясь.
— Я смею правду говорить! — крикнула Варвара, наступая. — А твоя правда где? Свидетели есть? Нету! Одно её слово против моего сына! Мой Ромка — работяга, из хорошей семьи. Она презрительно сморщила нос..Ему такую ,как твоя не надо..Она за каждым парнем бегает...
Родион, молча наблюдавший, тяжело вздохнул. Гнев в его глазах сменился неудобной, брезгливой досадой.
— Вот что, Матрёна, — заговорил он уже не как к соседке, а как к назойливой просительнице. — Дело это тёмное. Бабьи пересуды. Разбираться — только позор на обе семьи выносить. Твоя дочь говорит одно, мой сын — другое. Кому верить? Слово на слово. Но раз уж такая молва пошла… может, и впрямь твоей Арине стоило бы себя скромнее вести. Чтобы подобных разговоров не было.
Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду.
— А насчёт женитьбы… забудь. Не пара они. И нечего нам тут скандалы затевать. Уходи, и давай на этом конец. Чтобы я больше подобных разговоров не слышал.
Матрёна стояла, окаменев. Она пришла за правдой и справедливостью, а её саму, её дочь, выставили тут же блудливыми и лживыми. Весь её гнев, вся решимость разбились о стену сытого, уверенного в себе презрения. Она посмотрела на Ромку. Тот, поймав её взгляд, усмехнулся — коротко, злорадно, той самой издёвкой, что видела Арина.
Она не сказала больше ни слова. Развернулась и вышла..Хлопнула дверью. За её спиной тут же раздался сдавленный смех Варвары и возмущённое бурчание Родиона: «Нашла время беспокоить…»
Матрёна шла домой по темной деревне, но не видела ни дороги, ни звёзд. Она шла сквозь оглушительный гул собственного поражения и позора, который теперь ляжет не только на Арину, но и на весь их дом. Варвара не станет молчать. К утру, под видом «предостережения» и «совета», она уже расскажет одной-двум «близким» подругам, как Матрёна пыталась «подцепить» её Ромку, подсунув ему «уже не целую» дочку. А те разнесут дальше. Искажённо, сочувственно, со злорадством.
Она вошла в дом. Арина всё так же стояла у окна, бледная как полотно.
— Ну что? — прошептала та, уже всё поняв по лицу матери.
— Всё, — глухо ответила Матрёна. Она скинула платок, села на лавку и опустила голову на руки. Плечи её затряслись. — Всё… Они… они выгнали меня. Сказали… что ты сама… Что ты за всеми бегала…
Она заплакала — тихо, горько, бессильно. Теперь плакали обе. Не от боли насилия, а от насилия другого — от беспощадного закона людского мнения, который был страшнее любого обрыва. Позор, которого Арина так боялась, уже стелился по деревне чёрной, удушающей пеленой.
Утро выдалось холодным и сырым, хотя календарь уже показывал конец весны. С неба моросила мелкая, назойливая изморось, превращавшая пыльную деревенскую улицу в чёрную, липкую кашу. Туман стлался над землёй, скрывая края изб и верхушки ракит, делая мир призрачным и беззвучным.
Арина шла к колодцу, как на плаху. В руках — два пустых ведра, тяжёлых, будто отлитых из свинца. С вечера ни она, ни мать не спали, просидев в горнице в гнетущем молчании, прислушиваясь к каждому шороху во дворе, будто ожидая немедленной расправы. Расправы не случилось. Было хуже — наступило утро, и жить, как жилось раньше, стало невозможно. Воды в доме не было. Идти надо было ей. Через всю деревню, мимо спящих ещё окон, мимо огородов, где уже могли работать ранние птахи.
Она шла, опустив голову, втянув шею в плечи, стараясь стать незаметной, раствориться в сером утреннем мареве. Но невидимые иглы чужих взглядов, казалось, уже кололи её спину через стены. Колодец, старый, с покосившимся срубом и скрипучим воротом, стоял на перекрёстке двух улиц — самое людное место с утра. Он был пуст. Арина выдохнула с облегчением, которое длилось ровно мгновение.
Из-за угла ближней избы, из клубов тумана, вышел он. Ромка. Шёл не спеша, засунув руки в карманы. На лице не было ни злости, ни усмешки. Было странное, сосредоточенное спокойствие хищника, который знает, что добыча уже в капкане.
Арина замерла, стиснув пальцами холодное железо вёдер. Сердце колотилось так, что, казалось, било в рёбра. Она хотела развернуться, бежать, но ноги стали ватными, приросли к грязи.
Ромка подошёл вплотную. Между ними оставалось два шага. Он остановился, огляделся — вокруг ни души, только туман да тихий шелест дождя в листве. Потом медленно, с наслаждением, поднял на неё глаза. В них была та же ледяная жестокость, что и у стога, но теперь приправленная уверенностью победителя.
— Ну что, Аринка, — начал он тихо, почти ласково, и от этого голоса у неё похолодела кровь. — Хорошо поспала после вчерашнего представления? Мамку свою натравила?
Она молчала, глотая воздух, не в силах отвести взгляд от его презрительно искривлённых губ.
— Я тебе говорил, — продолжал он, делая шаг ближе. Его дыхание, парящее на холодном воздухе, коснулось её лица. — Чтоб ты ни гу-гу. Ни словом. А ты что? Матери сказала.
Он покачал головой, изображая сожаление, но в глазах играли злые, весёлые искорки.
— Ну, дура. Совсем дура. Думала, она тебе поможет? Она тебя теперь только в могилу сведёт своим брюзжанием. И себя заодно.
Арина нашла в себе силы отступить на шаг, наткнувшись спиной на сырой, холодный сруб колодца. Дерево впилось в лопатки.
— Отстань от меня, — прошептала она, и голос её был хриплым, чужим.
— Отстать? — Ромка усмехнулся, коротко и резко. — Да я бы и рад. Ты думаешь, мне приятно на тебя смотреть? Грязная...
Он произнёс другое слово, грубое, скотское. Арина сжала ведра так, что пальцы побелели.
— Но раз уж ты начала войну, — его голос стал тише, но оттого только страшнее, — значит, будем воевать. Твоя мамаша пришла, честь мою попрала, родителей моих оскорбила. Теперь я отвечу. По-своему.
Он наклонился к ней совсем близко.
— Ты теперь точно пожалеешь, — выговорил он, отчеканивая каждое слово. — Что не молчала. Что родилась на свет.
Он выдержал паузу, давая угрозе просочиться в самое нутро, отравить душу.
— Сейчас вся деревня будет знать, какая ты шлюха. Не я тебя испортил. Ты и до меня такая была. С приезжим техником, помнишь? Да я не первый, я последний! И все будут это знать. С каждого забора, из каждого окна на тебя будут смотреть и пальцем показывать. Пока жива будешь.
Он отступил на шаг, окинул её взглядом с ног до головы — оценивающе, гадко.
— И чтобы ты не надеялась. Попробуй ещё кому пожаловаться — старосте, милиции в районе... — он фыркнул. — Кто тебе поверит? Против семьи нашей, против всей деревни? Ты одна. Совсем одна.
Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути обернулся ещё раз. На его лице появилась уже знакомая Арине, кривая усмешка.
— Воду наберёшь? Бери. Пока можешь. А то вдруг колодец высохнет для таких, как ты. Или веревка оборвётся.
И он ушёл, растворившись в пелене тумана так же внезапно, как и появился, оставив после себя не пустоту, а сгустившуюся, осязаемую тьму.
Арина стояла, прислонившись к колодцу, не в силах пошевелиться. Вёдра выскользнули из ослабевших пальцев, с глухим стуком упав в грязь. Дождь сеял на её лицо, смешиваясь со слезами, которых уже не было — их высушил страх. Она смотрела в туманную муть, где только что исчез он, и слова его звенели в ушах, вжигались в память: «Ты одна. Совсем одна».
Продолжение следует ...