Мы с папой снова собираем бумаги. Аккуратно, по списку, как в первом классе собирают портфель. Только вместо тетрадок - направления, справки, заключения. А вместо букваря - наша с ним новая реальность, где левая часть его тела осталась где-то там, за границами инсульта.
Каждый год мы строим этот бумажный кораблик под названием «инвалидность». И каждый год он даёт течь, потому что срок его плавания - ровно двенадцать месяцев. А потом - снова в док. На ремонт. На переосвидетельствование.
Терапевт выдает нам карту маршрута. Половина пунктов в ней помечена не официальными печатями, а ценниками. Я стала переводить их в своей голове на язык нашей реальности:
- УЗИ сосудов (4 900 ₽) = три месяца папиной доплаты.
- Липидный профиль и гормоны щитовидки (2 100 ₽) = еще месяц этой доплаты.
- ЭНМГ, чтобы просто понять, что осталось от нервов (3 900 ₽) = два с лишним месяца.
- Прием кардиолога с УЗИ сердца (6 100 ₽) — это уже четыре месяца.
И мы едем. Едем в соседний город, потому что в нашем «бесплатно» означает «запись на август» ( и только УЗИ, остального нет бесплатно в приницпе). А у нас нет лишних месяцев на ожидание в безвоздушном пространстве между справками. Это обследование - не для здоровья. Для здоровья мы делаем всё отдельно, в своём режиме, в течение года. Это - для бумаги, для формальности. Для галочки в длинном списке требований, которые доказывают системе то, что и так видно невооружённым взглядом: рука не поднялась, нога не пошла, жизнь не вернулась в прежнее русло.
В машине тихо. Шумят только мысли. Он смотрит в окно. Я - на дорогу. И между нами висит неозвученный, но кричаще очевидный вопрос: «А зачем?»
Зачем этот ежегодный квест? Этот ритуал с доказательством, что паралич никуда не делся, что рука не зашевелилась, что нога не начала слушаться? Чтобы получать эти самые 1 600 в месяц? Мы складываем расходы на само доказательство - и цифры смыкаются в тупой, безвыходный круг. Круг, в котором мы бежим, чтобы просто оставаться на том же самом, очень тяжелом месте.
Лекарства? Бесплатные лекарства ему не подходят. Льготы? Папа машет здоровой рукой: «Не надо!». Его мир сузился до пределов дома, телевизора и наших лиц. Ему не до льгот. Ему бы день продержаться. Ни одна льгато ему не востребована.
И тогда приходит крамольная, почти пугающая мысль. Тихая, как щелчок выключателя. А может, не надо?
Может, сойти с этой карусели? Перестать доказывать очевидное государству, которое наше доказательство облагает пошлиной в виде платных анализов. Сэкономить нервы, время, те самые силы. И... деньги. Да, выходит, что отказ от инвалидности - экономичнее. Абсурд, упакованный в смету расходов.
Но тут же - другая мысль. А что, если это не про деньги вовсе? Что если этот бумажный кораблик, такой ветхий и дорогой, - последняя ниточка? Последний формальный знак, что его состояние видят. Что его борьба - не наша частная, домашняя история, а факт, удостоверенный печатью. Может быть, для системы он - просто дело №. Но для нас эта справка, какой бы условной она ни была, - слабое эхо поддержки. Намёк, что он не один.
Мы подъезжаем к клинике. Я гашу двигатель. Тишина становится оглушительной.
— Пойдем, пап. - говорю я.
— Пойдем, - кивает он.
И мы идём (если можно наше передвижение так назвать). Мы делаем это не потому, что верим в справедливость этой системы. И не потому, что нам жизненно необходимы эти полторы тысячи, которые он получает за инвалидность. Мы делаем это потому, что в мире, который после того дня словно сдвинулся на пару градусов и больше никогда не встал на место, этот квест - последняя формальная точка опоры. Абсурдная, дорогая, унизительная - но точка. Знак того, что его борьба хоть как-то, на бумаге, признаётся реальностью. Не нашей частной болью, а медицинским фактом под номером.
И пока есть силы вести его по коридорам клиник, мы будем двигаться по ним. Потому что сойти с этого пути - значит молча согласиться, что всё, что отняла у него болезнь, включая право на помощь, - окончательно и бесповоротно. А мы на это согласиться не готовы. Даже если цена вопроса сводит на нет весь смысл.