Оборот
Июнь пришёл с жарой и запахом скошенной травы.
Вера просыпалась в шесть — раньше, чем в Москве. Здесь не было будильника. Было солнце, которое заливало комнату сквозь тонкие занавески. Были птицы, которые начинали петь ещё до рассвета. Был Михаил, который приезжал в семь и сразу принимался за работу.
Она лежала в постели и слушала. Стук молотка. Скрип досок. Иногда — негромкий голос, что-то напевающий. Михаил пел, когда работал. Не песни — просто мелодии, без слов. Вера не узнавала их, но они успокаивали.
Потом вставала. Умывалась водой из умывальника — водопровода в доме не было, воду носили из колодца. Первые дни это казалось неудобством. Теперь — ритуалом.
Завтракала на крыльце. Хлеб, который Зоя приносила через день. Молоко от её козы. Иногда — яйца, если куры неслись хорошо. Простая еда, но вкусная. Настоящая.
В Москве она завтракала йогуртом из холодильника. Или не завтракала вообще — некогда, опаздываю, потом перекушу. Здесь время текло иначе. Здесь было «потом», и оно не торопило.
После завтрака она читала дневники.
Третья тетрадь была другой. Меньше страха, больше радости. Анна и Иван обживались в своём доме. Сажали огород. Заводили кур. Учились жить вместе — не прятаться, а жить.
«17 июня 1924 года.
Иван закончил наличники. Мы повесили их вместе — он держал, я подавала гвозди. Соседи приходили смотреть. Говорили — красиво. Спрашивали — кто делал?
Иван сказал — сам. Они не поверили. Сказали — такую работу только мастер может. А он — мастер. Мой мастер.
Вечером мы сидели на крыльце и смотрели на окна. Птицы летели навстречу закату. Я положила голову ему на плечо. Он сказал — теперь это навсегда.
Навсегда. Странное слово. Раньше я боялась его. Теперь — нет».
Вера отложила дневник. Посмотрела в окно.
Михаил работал над наличниками. Он снял их — осторожно, по одному — и разложил на козлах во дворе. Сейчас он склонился над одним из них, что-то делал мелким инструментом. Реставрировал.
Она вышла во двор.
— Можно посмотреть?
Он поднял голову. Кивнул.
Вера подошла ближе. Наличник лежал перед ней — старое дерево, потемневшее от времени. Птицы на нём были едва различимы — краска облезла, резьба сгладилась.
— Что вы делаете?
— Чищу. Потом — пропитка. Потом — восстановление резьбы. Где совсем стёрлось — вырежу заново.
— Вы умеете резать?
— Умею. — Он провёл пальцем по крылу птицы. — Не так хорошо, как тот, кто делал это. Но — умею.
Вера смотрела на его руки. Большие, сильные. С въевшейся пылью под ногтями. С мозолями на ладонях.
— Это сложно?
— Что?
— Резать. Восстанавливать.
Он пожал плечами.
— Сложно — когда не знаешь, что делаешь. Когда знаешь — просто долго.
— А вы знаете?
Он посмотрел на неё. Серые глаза, спокойные.
— Знаю.
Она стояла рядом и смотрела, как он работает. Мелкий резец в руке. Короткие, точные движения. Стружка падала на землю — светлая, завитая.
— Расскажите про них, — попросила она вдруг.
— Про кого?
— Про птиц. Почему они такие?
Михаил отложил резец. Вытер руки о штаны.
— Это — традиция. Старая. Птицы на наличниках — это защита. Оберег. Они охраняют дом от злых духов.
— Вы верите в духов?
— Нет. — Он усмехнулся. — Но верю в символы. В то, что люди вкладывают смысл в вещи. И вещи становятся больше, чем просто вещи.
Вера подумала о дневниках. О словах, которые Анна написала сто лет назад. Они тоже стали больше, чем просто слова.
— Тот, кто делал эти наличники, — продолжал Михаил, — он не просто вырезал птиц. Он что-то в них вложил. Я чувствую это. Когда работаю — чувствую.
— Что именно?
Он помолчал.
— Любовь, — сказал он наконец. — Он делал это для кого-то, кого любил.
Вера почувствовала, как что-то сжалось в груди.
Для Анны. Иван делал это для Анны.
— Я знаю историю, — сказала она тихо. — Про человека, который это вырезал.
Михаил посмотрел на неё с интересом.
— Расскажете?
И она рассказала.
***
Они сидели на крыльце. Солнце клонилось к закату. Вера говорила — про дневники, про Анну и Ивана, про побег, про шестьдесят лет вместе.
Михаил слушал молча. Не перебивал.
Когда она закончила, он долго молчал.
— Хорошая история, — сказал он наконец.
— Правдивая.
— Это — лучше.
Они сидели в тишине. Где-то пела птица — одна, протяжно. Ветер шелестел в кроне яблони.
— А вы? — спросила Вера. — У вас есть своя история?
Он не ответил сразу. Смотрел куда-то вдаль.
— Была, — сказал он. — Давно.
— Что случилось?
— Я выбрал не то. — Он пожал плечами. — Или — не выбрал вовремя. Не знаю. Теперь — не важно.
Вера хотела спросить ещё. Но поняла, что не нужно. Он сказал ровно столько, сколько хотел сказать.
— Ваша прабабушка выбрала, — сказал Михаил после паузы. — Это — редкость. Большинство людей не выбирают. Плывут по течению.
— А вы?
Он посмотрел на неё.
— Я — выбрал. Потом. Поздно, но выбрал. Уехал из города. Начал делать то, что люблю.
— И не жалеете?
— Нет. — Он встал. — Жалеть — бессмысленно. Можно только идти дальше.
Он пошёл к грузовичку. Остановился у калитки.
— Завтра продолжу. Наличники будут готовы через месяц.
— Хорошо.
Он уехал.
Вера осталась сидеть на крыльце. Смотрела на закат — оранжевый, красный, розовый. Цвета менялись, перетекали друг в друга.
Она думала о выборе. О том, что Анна выбрала. О том, что Михаил выбрал. О том, что она — ещё нет.
Или уже?
***
Кирилл позвонил через неделю.
Вера сидела на кухне, пила чай. За окном Михаил работал над наличниками — размеренно, неторопливо. Телефон зазвонил резко, неожиданно.
— Вера. — Его голос был напряжённым.
— Да.
— Когда ты вернёшься?
— Не знаю, Кирилл. Я же говорила.
— Это — не ответ.
Она помолчала. За окном Михаил поднял голову, посмотрел в её сторону. Потом снова склонился над работой.
— Что ты хочешь услышать?
— Правду. Что происходит?
— Я живу здесь. Восстанавливаю дом.
— Это я понял. Зачем?
— Потому что хочу.
— Вера... — Он вздохнул. — Я не понимаю тебя. Что изменилось? Почему ты вдруг решила стать... кем? Фермершей?
— Я ничего не решила.
— Тогда возвращайся. Хватит этой глупости.
Она посмотрела в окно. Михаил работал — резец в руке, стружка на земле. Птицы на наличниках медленно оживали.
— Я не знаю, когда вернусь.
— Это — ультиматум?
— Нет. Это — правда.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
— Хорошо, — сказал он наконец. Голос стал холодным. — Тогда я приеду сам. Посмотрю на этот твой дом.
— Кирилл, не надо...
— Завтра. Жди.
Он повесил трубку.
Вера сидела неподвижно. Телефон в руке казался чужим, тяжёлым.
Завтра. Кирилл приедет завтра.
Она не знала, радоваться этому или бояться.
***
Он приехал в полдень.
Чёрный внедорожник остановился у забора — огромный, блестящий, неуместный. Как космический корабль, приземлившийся посреди поля.
Кирилл вышел из машины. Костюм, белая рубашка, дорогие ботинки. Он огляделся — медленно, оценивающе.
Вера стояла на крыльце.
— Привет.
— Привет. — Он подошёл ближе. — Это — оно?
— Да.
Он смотрел на дом. На новую крышу. На окна без наличников. На Михаила, который работал во дворе и не обращал на них внимания.
— Кто это?
— Михаил. Плотник. Он восстанавливает дом.
— Понятно.
Они стояли молча. Вера чувствовала неловкость — острую, болезненную. Два мира столкнулись. Москва и деревня. Прошлое и настоящее. Кирилл и... что?
— Покажешь внутри?
— Да. Конечно.
Они вошли в дом.
Кирилл осматривался — молча, внимательно. Трогал стены. Заглядывал в углы. Проводил пальцем по подоконнику.
— Пыльно, — сказал он.
— Я убираю. Но пыль возвращается.
— Угу.
Он подошёл к столу. Дневники лежали там — три тетради в кожаных переплётах.
— Это — те самые?
— Да.
— Можно?
Она кивнула.
Он взял первую тетрадь. Открыл. Пролистал несколько страниц.
— Почерк — ужасный.
— Это — столетние записи.
— Я понял. — Он закрыл дневник. Положил обратно. — И что? Ради этого ты бросила всё?
— Я ничего не бросала.
— Серьёзно? — Он усмехнулся. — Работу, квартиру, меня. Это — «ничего»?
Вера молчала.
— Вера, я пытаюсь понять. Правда, пытаюсь. Но не могу. Объясни мне — что здесь такого, чего нет в Москве?
Она подумала.
— Тишина.
— Тишина?
— Да. И время. Здесь — другое время.
— Время везде одинаковое.
— Нет. — Она покачала головой. — Здесь оно течёт иначе. Медленнее. Можно думать. Можно дышать.
Он смотрел на неё — долго, внимательно.
— Ты изменилась.
— Может быть.
— Это — плохо.
— Почему?
— Потому что я любил ту Веру. Которая знала, чего хочет. Которая строила планы. Которая была со мной.
Вера подошла к окну. Михаил работал во дворе — сосредоточенно, спокойно.
— Та Вера никуда не делась, — сказала она тихо. — Просто... она нашла что-то ещё.
— Что?
— Не знаю пока. Но хочу узнать.
Кирилл подошёл к ней. Встал рядом.
— Этот плотник — он тебе нравится?
Вера повернулась к нему.
— Что?
— Простой вопрос. Он тебе нравится?
— Кирилл, это глупо.
— Ответь.
Она молчала.
— Вот и ответ, — сказал он.
— Нет. Это — не ответ. Михаил — просто человек, который работает над домом. Всё.
— Пока — всё.
— Кирилл...
— Я не слепой, Вера. Я вижу, как ты смотришь на этот дом. На эти дневники. На него. Ты смотришь так, как никогда не смотрела на меня.
Она хотела возразить. Хотела сказать, что он ошибается. Но слова не шли.
Потому что он был прав.
***
Кирилл уехал к вечеру.
Перед отъездом он стоял у машины, смотрел на неё.
— Я даю тебе время, — сказал он. — Месяц. Разберись с собой. Потом — поговорим.
— А если я не разберусь?
— Тогда — разберёмся вместе. Или — порознь.
Он сел в машину. Завёл мотор. Уехал.
Вера стояла у забора и смотрела на облако пыли за внедорожником.
Месяц. Он дал ей месяц.
Она не знала, хватит ли.
***
Вечером она сидела на крыльце. Михаил закончил работу, но не уехал. Сидел рядом на ступенях.
— Это был ваш... — Он не договорил.
— Жених. Почти.
— Понятно.
Молчание.
— Он — хороший человек? — спросил Михаил.
— Да. По-своему — хороший.
— Но?
Вера подумала.
— Но — не тот. Наверное.
Михаил кивнул. Не сказал ничего.
Они сидели в тишине. Солнце садилось. Яблоня отбрасывала длинную тень на траву.
— Я читала сегодня дневник, — сказала Вера. — Там есть запись про наличники. Про то, как Иван их делал.
— Да?
— Он вложил в них любовь. Вы были правы.
Михаил посмотрел на наличники, сложенные во дворе.
— Я знаю.
— Откуда?
— Чувствую. — Он помолчал. — Дерево помнит. Руки, которые его касались. Чувства, которые были в этих руках.
Вера посмотрела на его руки. Большие, сильные. С мозолями.
— А вы? Что вы вкладываете в свою работу?
Он не ответил сразу.
— Надежду, — сказал он наконец. — Что кто-то будет смотреть на это через сто лет. И чувствовать то же, что чувствую я сейчас.
— И что вы чувствуете?
Он посмотрел на неё. Серые глаза, тёплые.
— Что это — важно. Что это — настоящее. Что это — останется.
Вера кивнула.
Она понимала. Наконец-то — понимала.
***
Июль выдался жарким.
Вера научилась вставать с рассветом. Научилась носить воду из колодца — ведро в каждой руке, спина прямая, шаг размеренный. Научилась топить печь, хотя летом это было нужно редко. Научилась готовить на плите — простые блюда, без изысков.
Руки изменились. Она заметила это однажды, когда мыла посуду. Ногти стали короче — обломались о землю и дерево. На ладонях появились первые мозоли. Кожа загорела, огрубела.
Часы на кожаном ремешке она сняла. Положила в ящик комода. Здесь время измерялось иначе — не минутами и часами, а рассветами и закатами, приходом и уходом Михаила, страницами дневника.
Она читала каждый вечер. Третья тетрадь подходила к концу.
«3 августа 1924 года.
Я жду ребёнка.
Сказала Ивану вчера. Он молчал долго. Потом обнял меня так крепко, что я не могла дышать. Потом — плакал. Я никогда не видела, чтобы он плакал.
Ребёнок. Наш ребёнок. В нашем доме.
*Страшно. И — счастливо».
Вера перевернула страницу.
«15 сентября 1924 года.
Живот уже заметен. Соседки спрашивают — когда? Я говорю — зимой. Они кивают, улыбаются. Здесь — рады детям. Здесь — не осуждают.
Григорий Степанович кажется далёким сном. Был ли он вообще? Была ли та жизнь — с родителями, с церковью, с платьем в сундуке?
Теперь есть только это. Иван. Дом. Птицы на окнах. И маленький человек внутри меня, который скоро появится».
Вера закрыла дневник.
Ребёнок. Это была бабушка — Татьяна. Та, которую Вера помнила смутно — старушка с мягким голосом, с запахом яблок и корицы.
Татьяна не знала правды. Не знала, что отец — не Пётр, а Иван. Не знала, что мать сбежала накануне свадьбы с другим. Прожила всю жизнь, не зная.
А теперь — Вера знала. И это знание меняло что-то внутри.
***
Михаил работал над наличниками каждый день.
Вера наблюдала за ним — сначала издалека, потом всё ближе. Он не возражал. Иногда объяснял, что делает. Иногда молчал. Она училась понимать его молчание.
— Здесь — трещина, — говорил он, показывая на крыло птицы. — Глубокая. Нужно заполнить.
— Чем?
— Смесью. Опилки, клей, немного краски. Потом — шлифовка. Потом — новая резьба поверх.
— Это долго?
— Да. Но — правильно.
Правильно. Он часто использовал это слово. Не «быстро», не «эффективно» — правильно.
Вера думала о своей работе. О таблицах и отчётах. О цифрах, которые должны сходиться. Там тоже было понятие «правильно» — но другое. Формальное. Безличное.
Здесь «правильно» означало — с душой.
— Михаил, — спросила она однажды. — Почему вы не женаты?
Он не поднял головы от работы.
— А вы?
— Я спросила первая.
Он усмехнулся.
— Был женат. Давно. Не сложилось.
— Почему?
— Она хотела одного. Я — другого. В какой-то момент поняли, что идём в разные стороны.
— И разошлись?
— Да.
— Жалеете?
Он отложил резец. Посмотрел на неё.
— О чём? О том, что женился? Или о том, что развёлся?
— О том, что не получилось.
— Нет. — Он покачал головой. — Жалеть — бессмысленно. Было — и прошло. Теперь — другая жизнь.
— Хорошая?
— Да. — Он посмотрел на наличники, на дом, на яблоню. — Хорошая.
Вера молчала.
— А вы? — спросил он. — Почему не замужем?
— Почти замужем. Был жених.
— Тот, который приезжал?
— Да.
— И?
Она подумала.
— Не знаю. Что-то не так. Было — не так. С самого начала.
— Что именно?
— Я чувствовала себя... — Она искала слово. — Неживой. Рядом с ним. Всё правильно, всё хорошо, но — неживой.
Михаил кивнул. Будто понимал.
— А здесь?
— Здесь — иначе. Здесь я... — Она замолчала.
— Дышите?
Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ — серые глаза, тёплые.
— Да, — сказала она тихо. — Дышу.
***
В середине июля Вера дочитала дневник до записи, которая её потрясла.
«18 октября 1924 года.
Сегодня пришло письмо.
Откуда — не знаю. Кто-то нашёл нас. Кто-то рассказал.
В письме — угрозы. Григорий Степанович не забыл. Не простил. Обещает найти. Обещает отомстить.
Иван прочитал и порвал письмо. Сказал — не бойся. Я защищу. Мы уедем, если нужно. Снова уедем.
Но я не хочу уезжать. Это — наш дом. Наши птицы. Наша жизнь.
Я не отдам».
Вера перевернула страницу. Следующая запись была короткой.
«25 октября 1924 года.
Иван говорил с кем-то. Не знаю, с кем. Пришёл поздно, молчаливый. Сказал только — всё будет хорошо.
Верю ему. Должна верить».
И потом — несколько пустых страниц. Записи возобновились только в декабре.
«7 декабря 1924 года.
Григорий Степанович умер.
Новости дошли вчера. Говорят — несчастный случай. Лошадь понесла, перевернулась повозка.
Иван молчит. Я молчу тоже. Мы не говорим об этом.
Но я знаю — теперь мы свободны. По-настоящему свободны.
И это — страшно. Потому что свобода имеет цену. И я не уверена, что готова её знать».
Вера закрыла дневник.
Что случилось в октябре и ноябре? Почему Анна перестала писать? Что сделал Иван — или не сделал?
Она не знала. Дневник молчал. Сто лет молчания.
Но что-то царапнуло внутри. Тревога. Вопрос без ответа.
***
Вечером она показала эту запись Михаилу.
Он читал медленно, хмурясь над выцветшими буквами. Потом отложил тетрадь.
— Странно, — сказал он.
— Что именно?
— Пробел. Два месяца без записей. И потом — смерть врага.
— Вы думаете...
— Я ничего не думаю. — Он покачал головой. — Это было сто лет назад. Мы не знаем, что там произошло.
— Но вы чувствуете — что-то не так?
Он помолчал.
— Чувствую.
Вера забрала дневник. Положила на стол.
— Может, это просто совпадение. Несчастный случай.
— Может, — согласился Михаил. — А может — нет. Люди делают странные вещи ради тех, кого любят.
— Вы бы сделали?
Он посмотрел на неё. Долго, внимательно.
— Не знаю. Надеюсь — не пришлось бы выбирать.
Они сидели в тишине. За окном темнело. Яблоня шумела листвой — ветер поднялся к вечеру.
— Михаил, — сказала Вера. — Можно вопрос?
— Можно.
— Зачем вы остаётесь? Каждый вечер. Работа давно закончена, но вы — остаётесь.
Он не ответил сразу.
— Потому что здесь — хорошо, — сказал он наконец. — С вами — хорошо.
Она почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Тепло. Страх. Надежда.
— Мне тоже, — сказала она тихо.
Он кивнул. Встал.
— Пойду. Завтра — рано вставать.
— Да. Конечно.
Он пошёл к двери. Остановился.
— Вера.
— Да?
— Ваш жених... он приедет снова?
— Не знаю. Может быть.
— Если приедет — скажите ему правду.
— Какую правду?
Он посмотрел на неё через плечо.
— Ту, которую вы уже знаете. Но боитесь произнести.
Он вышел.
Вера стояла посреди комнаты. Слушала, как заводится мотор его грузовичка. Как шуршат шины по гравию. Как затихает звук в темноте.
Правду, которую она уже знает.
Она знала. Да. Знала.
Но произнести — не могла.
Ещё не могла.
***
Август принёс яблоки.
Яблоня плодоносила обильно — ветви гнулись под тяжестью, некоторые приходилось подпирать. Вера собирала урожай каждое утро — в вёдра, в тазы, в корзины. Яблок было так много, что она не знала, куда их девать.
Зоя научила её варить варенье. Показала, как резать, как засыпать сахаром, как мешать деревянной ложкой. Вера стояла у плиты, смотрела на булькающую массу и думала — когда последний раз она делала что-то руками? Не на компьютере, не в таблицах — руками?
Варенье получилось густым, янтарным. Зоя попробовала, одобрительно кивнула.
— Хорошо. Как у Анны твоей получалось.
— Вы помните её варенье?
— А как же. Она каждый год варила. Целый подвал банок стоял. Раздавала соседям, детям, внукам.
Вера посмотрела на свои банки — шесть штук, выстроенные на столе.
— Я не знала, что умею это.
— Никто не знает, пока не попробует, — сказала Зоя. — Ты — её кровь. У тебя в руках — её память.
Память. Странное слово. Вера думала о нём весь день.
***
Михаил закончил наличники в конце августа.
Они вешали их вместе — он держал, она подавала крепёж. Наличники были тяжёлые, старое дерево, пропитанное временем. Но красивые. Птицы летели навстречу небу — свежая краска, восстановленная резьба.
— Готово, — сказал Михаил, отступая.
Вера смотрела на окна. На птиц. На дом.
— Красиво.
— Да.
Они стояли во дворе, смотрели на результат работы. Солнце клонилось к закату, и наличники казались золотыми.
— Спасибо, — сказала Вера.
— За что?
— За всё. За дом. За наличники. За... — Она замолчала.
— За что ещё?
— За то, что были рядом.
Он посмотрел на неё. Серые глаза, тёплые.
— Мне это было не трудно.
— Почему?
— Потому что вы — хороший человек. С вами легко.
Вера почувствовала, как щёки потеплели.
— Михаил...
— Да?
Она хотела сказать что-то важное. Что-то, что зрело внутри всё лето. Но не успела.
Телефон зазвонил.
Кирилл.
***
— Месяц прошёл, — сказал он без приветствия.
— Да.
— И?
Вера стояла во дворе. Михаил ушёл — тактично, молча. Она осталась одна.
— Я не возвращаюсь.
Тишина в трубке. Долгая.
— Что?
— Я не возвращаюсь в Москву. Не сейчас. Может быть — вообще.
— Вера, ты понимаешь, что говоришь?
— Да.
— Ты бросаешь всё? Работу? Карьеру? Меня?
— Я не бросаю. Я — выбираю.
— Выбираешь что? Эту деревню? Этот дом? Этого плотника?
Она молчала.
— Это он, да? — Голос Кирилла стал злым. — Ты ушла ко мне ради какого-то деревенского мужика?
— Нет. Не ради него.
— Тогда ради чего?
— Ради себя.
Она слышала его дыхание — тяжёлое, злое.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец.
— Может быть.
— Не «может быть». Точно. Через год, через два — пожалеешь. Прибежишь обратно. Но меня уже не будет.
— Я знаю.
— И тебе всё равно?
Вера подумала.
— Нет. Не всё равно. Но — это мой выбор.
Он помолчал.
— Тогда — прощай.
— Прощай, Кирилл.
Она нажала «отбой».
Руки не дрожали. Это удивило её. Она ожидала страха, паники, сожаления. Но внутри было только — спокойствие. Странное, незнакомое спокойствие.
Она посмотрела на наличники. На птиц, летящих навстречу закату.
Анна выбрала. Сто лет назад.
Теперь — её очередь.
***
Вечером она дочитала последние страницы дневника.
«31 декабря 1924 года.
Новый год. Последний день этого года — страшного, счастливого, невозможного.
Я сижу у печи. Иван спит. Живот уже большой — скоро, совсем скоро.
За окном — снег. Птицы на наличниках — в инее, в белом кружеве.
Год назад я была другой. Невестой богатого человека. Дочерью приличной семьи. Девушкой, которая не знала, чего хочет.
Теперь я знаю.
Хочу — его. Этот дом. Эту жизнь. Этого ребёнка, который скоро появится.
Хочу — дышать.
И дышу.
Счастливого нового года, дневник. Счастливого нового года, я».
Вера перевернула страницу. Следующая — последняя.
«15 января 1925 года.
Дочь.
Назвали Татьяной. Иван хотел — в честь своей матери. Я согласилась.
Она маленькая, красная, кричит громко. Самый красивый звук на свете.
Иван держит её на руках — осторожно, как хрупкую вещь. Боится уронить. Боится сломать. Любит — так сильно, что я вижу это в его глазах.
Мы — семья.
Больше не нужно прятаться. Не нужно бояться. Не нужно бежать.
Мы — дома».
И в самом конце — приписка другим почерком. Старческим, дрожащим.
«1998 год.
Семьдесят пять лет прошло. Я — старуха. Иван умер шесть лет назад. Дети выросли, разъехались. Внуки приезжают редко.
Но я — здесь. В нашем доме. С нашими птицами.
Если кто-то читает это — знай: я не жалела. Ни дня. Ни минуты.
Выбирай то, что любишь. И люби то, что выбрал.
Анна».
Вера закрыла дневник.
Слёзы текли по щекам. Она не вытирала их.
«Выбирай то, что любишь. И люби то, что выбрал».
Сто лет. Другая жизнь. Другой мир.
Но слова — те же.
***
Она вышла на крыльцо.
Ночь была тёплой, августовской. Звёзды сыпались с неба — так много, так ярко. В Москве таких не бывает.
У забора стоял грузовичок Михаила. Он не уехал.
Вера пошла к нему.
Михаил сидел на крыльце своей машины, смотрел на небо.
— Вы остались, — сказала она.
— Да.
— Почему?
Он посмотрел на неё.
— Потому что хотел быть рядом. Когда вы позвоните ему.
— Откуда вы знали?
— Знал.
Она села рядом. Близко — плечо к плечу.
— Я сказала ему.
— Что именно?
— Что не возвращаюсь.
Он кивнул. Не удивился.
— И как вы себя чувствуете?
Вера подумала.
— Странно. Легко. Страшно. Всё вместе.
— Это — нормально.
— Да?
— Да. Выбор всегда страшный. Даже правильный.
Она посмотрела на него. На его профиль в лунном свете. На руки, лежащие на коленях.
— Михаил.
— Да?
— В дневнике... в самом конце... есть слова. «Выбирай то, что любишь. И люби то, что выбрал».
— Хорошие слова.
— Да. — Она помолчала. — Я хочу попробовать.
Он повернулся к ней.
— Что попробовать?
— Выбрать. То, что люблю.
Она протянула руку. Коснулась его ладони.
Он не отдёрнул. Не удивился. Просто — накрыл её руку своей.
— Вы уверены? — спросил он тихо.
— Нет. — Она улыбнулась. — Но хочу попробовать.
Они сидели в тишине. Рука в руке. Звёзды над головой.
Где-то вдалеке кричала сова. Яблоня шумела листвой.
Дом стоял позади — тёмный, живой. С птицами на наличниках, которые летели навстречу небу.
«Если бы пришлось выбирать снова — выбрала бы так же».
Вера подумала об этих словах.
И поняла — она тоже.
Выбрала бы так же.
***
Глава 1 - Дебет (Нажми для просмотра)
Глава 3 - Баланс (Нажми для просмотра)