Поезд дернулся, лязгнул буферами и, тяжело вздохнув паром, замер. За окном, затянутым морозными узорами, плыла серая стылая мгла. Город Энск, освобождённый от немцев всего пару месяцев назад, встречал приезжих не цветами, а запахом гари, углём и пронзительным ветром, который, казалось, дул сразу со всех сторон света.
Варвара Игнатьевна Смирнова поправила портупею, провела ладонью по жёсткому сукну шинели и, подхватив вещмешок, шагнула в тамбур. Холод сразу же обжёг лицо, забрался под воротник, пытаясь нащупать уязвимое место, но Варя лишь плотнее запахнула шинель. Ей было не привыкать. Война научила её терпеть и не такое — и стужу, и голод, и тот липкий, тошный страх, который приходит перед боем. Но сейчас страха не было, была лишь собранность, звенящая внутри, как натянутая струна.
Она была лейтенантом СМЕРШ, и у неё было задание. На перроне было немноголюдно. Патрульные в тулупах, несколько сгорбленных фигур гражданских, спешащих укрыться от ветра, да чёрный остов сгоревшего пакгауза, торчащий как гнилой зуб. Варя шла быстро, пружинисто. Её небольшие сапоги уверенно печатали шаг по утоптанному грязному снегу. Внешне она мало походила на грозного оперативника контрразведки. Тонкие черты лица, большие серые глаза, в которых затаилась какая-то вековая печаль, выбившаяся из-под ушанки прядь русых волос — всё это больше вязалось с образом учительницы литературы, которой она мечтала стать до войны. Или медсестры.
Но стоило заглянуть в эти глаза поглубже, как становилось ясно: эта девушка видела смерть в упор и не отвернулась. На груди, под гимнастёркой, согревался теплом тела маленький серебряный медальон, подарок матери. Варя неосознанно прижала к нему руку сквозь ткань. Это был её якорь. Напоминание о том мире, где пахнет яблочными пирогами и книжной пылью, а не порохом и гниющей плотью.
Машина, присланная из комендатуры, уже ждала. Водитель, пожилой ефрейтор с обветренным лицом, недоверчиво покосился на неё, когда она открыла дверцу «Эмки».
— Лейтенант Смирнова? — переспросил он, словно ожидая увидеть кого-то другого, более крупного и плечистого.
— Так точно! — коротко бросила Варя, садясь на холодное сиденье. — В управление! Капитану Егорову!
Машина тронулась, подпрыгивая на ухабах разбитой дороги. Город проплывал мимо, израненный, искалеченный. Пустые глазницы окон, рухнувшие перекрытия, чёрные следы пожаров на кирпичных стенах. Но жизнь уже брала своё: где-то дымили трубы буржуек, где-то стучал молоток, латали крышу. Однако поверх этой бытовой суеты лежала тень чего-то тяжёлого, гнетущего. Варя, обладая обострённой интуицией, чувствовала это кожей. Напряжение висело в воздухе, густое, как кисель. Люди на улицах не просто спешили по делам — они оглядывались. Их плечи были втянуты, взгляды бегали. Здесь боялись. И боялись не шальных снарядов или мин-ловушек, оставленных отступающим врагом. Боялись чего-то, что дышало им в спину.
Кабинет начальника местного отдела СМЕРШ капитана Егорова был прокурен настолько, что воздух казался сизым. Сам Егоров, грузный мужчина с мешками под глазами и землистым цветом лица, сидел за столом, заваленным папками, и нервно крутил в пальцах папиросу «Беломор». Увидев Варю, он тяжело поднялся, оглядел её с ног до головы и, не скрывая разочарования, крякнул:
— Смирнова, значит… — протянул он хриплым, простуженным голосом. — Ждали мы, конечно, подкрепление, но чтобы…
— Присаживайтесь, лейтенант.
— Вы ожидали увидеть мужчину, товарищ капитан? — спокойно спросила Варя, снимая ушанку и аккуратно кладя её на край стола.
— Честно говоря, да. Дело у нас тут гнилое. Не женское это дело — по трупам лазить да упырей ловить.
— Война вообще дело не женское, — парировала она, глядя ему прямо в глаза. — Однако мы здесь. Давайте к делу. В донесении говорилось о пропаже связных…
Егоров вздохнул, поняв, что сбить девчонку с толку не удастся, и, наконец, закурил, выпустив струю дыма в потолок.
— Не просто пропажа. Чёрт возьми, что творится! За последние две недели мы потеряли троих, троих, Смирнова! И это не новобранцы, а опытные люди, прошедшие огонь и воду! Везли пакеты, шифровки, донесения из штаба фронта в передовые части и обратно. И пропадали прямо в черте города или в ближайшем пригороде.
— Их нашли?
— Нашли. — Егоров поморщился, как от зубной боли. — Двоих нашли. Третьего пока ищем, но лучше бы не находили.
— Что с ними? Пытки? Огнестрел?
— В том-то и дело, что нет! — капитан ударил кулаком по столу, отчего папки подпрыгнули. — Чистые, ни царапины, ни синяка, лежат себе в сугробе, как живые, только белые, как мел. Врачи говорят — сердце, остановка сердца.
— У здоровых мужиков-лосей, которые по сорок километров с полной выкладкой бегали? Сердце, понимаете?
Варя нахмурилась.
— Странно. Очень странно. А документы?
— Исчезли. Пакеты вскрыты или отсутствуют вовсе. Оружие на месте, деньги, если были — на месте. Забирают только информацию.
— Значит, не мародёры, — тихо сказала Варя.
— Я сначала думал — банда! Есть тут у нас всякие: из недобитков, полицаев и уголовников по лесам шныряют. Но те бы сапоги сняли, часы, наган забрали. А тут работает кто-то очень аккуратный и очень тихий. Население шепчется, слухи ползут дурные. Говорят про нечистую силу, про чёрную смерть. Бабы воют, мужики по вечерам носа на улицу не кажут.
Варя взяла со стола папку с делом, открыла. Фотографии трупов. Действительно, никаких видимых повреждений. Лица искажены гримасой ужаса, глаза широко открыты, словно перед смертью они увидели что-то немыслимое. Руки скрючены, будто пытались оттолкнуть кого-то или схватиться за сердце.
— Я хочу осмотреть место, где нашли последнего, — сказала она, поднимаясь. — И поговорить с врачом, который делал вскрытие.
— Сейчас? — удивился Егоров. — Вечер уже, темнеет.
— Самое время, — ответила Варя. — Преступник, судя по всему, любит темноту.
Место обнаружения второго тела находилось в глухом переулке, зажатом между разбомблённым складом и стеной старого завода. Снег здесь был глубоким, рыхлым. Лишь кое-где виднелись следы сапог оперативной группы, уже припорошенные свежей позёмкой. Варя медленно шла по переулку, внимательно вглядываясь в каждый бугорок, в каждую тень. Мороз крепчал, воздух звенел от тишины. Капитан Егоров, сопя, шагал следом, недовольно поглядывая по сторонам.
— Здесь его нашли! — он указал рукавицей на выемку в сугробе у кирпичной стены. — Лежал ничком!
Варя опустилась на корточки. Снег в этом месте был примят, но не было следов борьбы. Словно человек просто шёл, упал и умер. Она сняла перчатку и коснулась снега голой рукой. Холод пронзил пальцы, но она не отдернула руку. Ей нужно было почувствовать это место.
— Вы говорили, что не было следов насилия, — проговорила она, не оборачиваясь. — А следы других людей, кроме наших?
— Всё затоптали до нас, — махнул рукой Егоров. — Тут проходной двор был, пока мы оцепление не выставили. Местные ходили.
Варя покачала головой. Она достала из кармана маленький фонарик, трофейный, немецкий, с узким лучом, и начала методично освещать сугробы вокруг места, где лежало тело, двигаясь по спирали, расширяя радиус.
— Что вы ищете? — не выдержал капитан.
— Детали, товарищ капитан. Мелочи, которые мужчины часто считают мусором.
Внезапно луч фонаря выхватил что-то странное метрах в пяти от лёжки. Это был след. Но не от кирзового сапога, не от валенка и не от немецкого ботинка с подковами. След был едва заметный, поверхностный, словно тот, кто его оставил, почти не имел веса. Узкий, вытянутый, с нечётким контуром пятки и странно заострённым носком.
— Посмотрите сюда, — позвала она Егорова.
Капитан наклонился, щурясь.
— Ну, след. Может, пацан какой пробежал? Или баба в бурках?
— Нет, — Варя покачала головой. — Слишком лёгкий шаг. И посмотрите на форму. Это мягкая подошва, очень гибкая. Как у спортивной обуви или… — Она запнулась, подбирая слово. — Как у танцевальной.
— Танцевальной? — хмыкнул Егоров. — Скажете тоже, лейтенант, балерина, что ли, тут плясала, пока нашего связного кончали?
— Не знаю, кто это был, но этот человек умеет двигаться так, что снег под ним почти не скрипит. И он наблюдал. След направлен в сторону тела.
На следующий день Варя отправилась в морг. Он располагался в подвале уцелевшего крыла городской больницы. Внутри пахло формалином, сыростью и безысходностью. Патологоанатом, пожилой доктор Штерн, вытирал руки вафельным полотенцем, когда она вошла.
— Лейтенант Смирнова, — представилась она. — Я по поводу связных.
Штерн, человек с умным измождённым лицом и печальными глазами, кивнул.
— Я так и понял. Капитан Егоров звонил. Странное дело, барышня. Очень странное.
Он подвёл её к столу, накрытому простынёй, и откинул ткань. Лицо молодого парня, совсем мальчишки, застыло в посмертной маске ужаса. Кожа была неестественно бледной, с синеватым отливом.
— Сердце, — повторил Штерн диагноз. — Обширный инфаркт, разрыв сердца, если говорить по-простому. Сосуды лопнули от колоссального напряжения.
— От страха? — спросила Варя.
— Возможно. Выброс адреналина такой силы, что организм просто не выдержал. Но есть ещё кое-что.
Доктор взял лупу и поднёс её к шее погибшего, чуть ниже уха.
— Видите?
Варя присмотрелась. На коже едва виднелась крошечная, с иголочное ушко, красноватая точка. Похоже на укус насекомого.
— Что это? Инъекция?
— Не похоже на иглу шприца. Скорее, микроскопический прокол или воздействие сжатым воздухом. Я сделал анализ крови, насколько это возможно в наших условиях. Токсинов не обнаружено. Но кровь… Она слишком густая, и в лёгких следы спазма, как при астме или удушье.
— Газ? — предположила Варя.
— Не исключено. Какой-то быстро распадающийся агент, который вызывает панику, спазм сосудов и остановку сердца. Я никогда с таким не сталкивался, хотя повидал всякое — и в Первую мировую, и сейчас. Немцы — большие затейники по части химии, но это… Это что-то очень тонкое. Ювелирная работа палача.
Выйдя из больницы, Варя долго стояла на крыльце, вдыхая морозный воздух. Пазл не складывался, но отдельные кусочки уже начинали проступать. Отсутствие насилия, странный след, невидимый убийца, необъяснимый ужас жертв. Это не было похоже на работу обычной диверсионной группы. Диверсанты действуют грубо, эффективно, но шумно — пуля, удавка. Здесь же была какая-то театральность, извращённая эстетика убийства.
Варя решила пойти другим путём. Если мёртвые не могут говорить, нужно слушать живых. Она попросила у Егорова адреса родственников погибших связных, тех, кто жил в городе. Первой в списке значилась Мария Петровна, мать сержанта Коваленко, второго погибшего. Она жила в покосившемся деревянном домике на окраине. В доме было чисто, бедно и тихо — той особенной тишиной, которая поселяется в жилище после потери.
Мария Петровна, сухонькая женщина с выплаканными глазами, встретила Варю настороженно, но, увидев её молодое лицо и отсутствие казённой черствости, оттаяла. Они сидели за столом, пили пустой кипяток.
— Вася, он ведь такой сильный был, — рассказывала женщина, теребя край скатерти. — Никогда на сердце не жаловался. А в тот последний раз, когда забегал перед заданием, сам не свой был.
— Что он говорил? — мягко спросила Варя, накрыв её руку своей ладонью.
— Говорил, что холодно ему. Всё время зябко, хотя в доме натоплено было. И оглядывался на окна. Сказал: «Мама, за мной тень ходит».
— Тень?
— Да. Говорит: «Иду по улице, вроде никого нет, а спиной чувствую — смотрят. Обернусь — пусто, только снег кружит». А потом, говорит, в переулке видел фигуру — неясную такую, размытую. Вроде как человек, а движется странно, плавно так, будто не идёт, а плывёт над землёй. И страх от неё идёт, животный такой страх. Он думал, мерещится ему от усталости, а оно вон как вышло.
Варя записала эти слова в блокнот. «Плавно, будто плывёт». Это перекликалось со следом танцовщицы.
Следующие два дня Варя провела в архивах комендатуры и в беседах с выжившими связными, которые ходили теми же маршрутами, но остались живы. Она выясняла детали, сопоставляла время и место. Постепенно вырисовывалась картина. Все трое погибших получали пакеты в одном и том же месте — в замаскированном пункте связи, расположенном в подвале старой типографии на улице Ленина. Типография эта во время оккупации была захвачена немцами, а после освобождения там снова заработали печатные станки, выпуская листовки и фронтовую газету. Подвал же использовался для конспиративных встреч и передачи особо важных документов.
Варя поняла: утечка идёт оттуда. Или кто-то следит за типографией, или предатель внутри. Но если это предатель, зачем такие сложные методы убийства? Зачем яд, страх, мистика? Проще было бы сдать связных под гроб или застрелить в подворотне. Нет, здесь была цель не просто убить, а запугать. Посеять панику, создать легенду о неотвратимой смерти.
Вечером Варя снова пришла к Егорову. Капитан выглядел ещё более уставшим, чем в день приезда.
— Товарищ капитан, я нашла связующее звено, — сказала она, раскладывая карту города на столе. — Все нити ведут к типографии.
— Типография? — Егоров нахмурился. — Там наши люди, проверенные. Директор — старый большевик, наборщики. Кого подозревать?
— Дело не в людях, а в месте, — ответила Варя. — Все погибшие выходили оттуда с пакетами. Убийца ждал их. Он знал, когда они выйдут и куда пойдут. Он ловил момент, когда они окажутся в безлюдном месте. И он использовал что-то, что парализует волю. Газ, яд — не важно. Важно то, что он играет с жертвой.
— И что ты предлагаешь? Оцепить район? Прочесать каждый чердак? Это спугнёт его. Он уйдёт на дно или, что хуже, затаится до следующего раза.
— Нет. Нам нужно его выманить. На живца.
Егоров посмотрел на неё тяжёлым взглядом.
— И кто будет живцом? Ты?
— Я.
— С ума сошла, девка! — рявкнул капитан. — Тебя же прихлопнут, как муху! Ты же видела их лица!
— У меня есть преимущество, — спокойно возразила Варя. — Я знаю, что это не призрак, это человек. И я женщина — он может недооценить меня. К тому же я буду готова.
— К чему готова? К тому, что у тебя сердце остановится от страха?
— Я умею контролировать страх. И я не пойду одна. Ваша группа будет рядом, но на дистанции.
— Рискованно, — пробормотал Егоров, но в его глазах появился огонёк интереса. Он понимал, что другого плана у них нет. Время работало против них. Фронт требовал надёжной связи, а пока в городе орудует этот призрак, каждый курьер — смертник.
Варя вернулась в свою комнату в офицерском общежитии. Ей нужно было подумать. Она достала медальон, открыла его. Внутри была крошечная фотография родителей. Отец — профессор истории, и мама — учительница музыки. Они погибли в сорок первом, под бомбёжкой, когда эвакуировались. Варя тогда была на курсах медсестёр. Она помнила тот день до мелочей: вой сирен, разрывы, чёрный дым и своё обещание — выжить и отомстить. Не слепой местью, а умной, холодной яростью защитить то, что осталось.
Она перебирала в памяти слова матери погибшего связного: «Странная тень. Холод». И слова доктора Штерна о газе. «Немцы экспериментировали. Немцы искали вундерваффе не только в ракетах, но и в людях». Если убийца использует газ, значит, у него есть к нему доступ. Или он сам — часть эксперимента. Эта мысль зацепила её. Что если это не просто убийца, а результат какой-то дьявольской программы?
Типография. А что было в типографии при немцах? Она решила завтра же поднять довоенные планы здания и, главное, документы периода оккупации, которые удалось захватить.
Утро встретило город новой метелью. Варя сидела в архиве, просматривая трофейные немецкие папки. Большинство документов было уничтожено при отступлении, но кое-что сохранилось: хозяйственные отчёты, списки персонала, счета за электричество. Она искала любые упоминания о типографии. И нашла. Счёт за поставку специального оборудования и химикатов для «Зондерлабораториум Н». Особая лаборатория «Н». Расположенная по адресу… Улица Ленина, дом двенадцать. Типография.
Сердце Вари ёкнуло. В подвалах типографии при немцах была не просто печатня. Там была лаборатория. И, судя по перечню химикатов — эфиры, алкалоиды, нервно-паралитические вещества — там занимались не краской для газет.
В одной из папок она наткнулась на обрывок рапорта обер-лейтенанта медицинской службы: «Объект семнадцать показывает выдающиеся результаты. Полная потеря болевой чувствительности, абсолютное повиновение, повышенная реакция. Побочные эффекты: нестабильность психики, потребность в низких температурах».
Объект семнадцать. Человек. Или то, что от него осталось.
Варя закрыла папку. Картина прояснялась, и она была страшнее, чем любые бандитские разборки. В городе остался объект. Сверхдиверсант. Создание безумных учёных, брошенное или оставленное намеренно. Он убивает, потому что его так запрограммировали, или потому что он больше ничего не умеет.
Она вспомнила след. Лёгкий, гибкий, балетный. А что, если объект был женщиной или мужчиной с особым прошлым? В архиве было холодно, но Варю бросило в жар. Ей нужно было найти того, кто работал в этой лаборатории. Кто-то из местных жителей должен был там обслуживать немцев, убирать, носить еду. Немцы педантичны, они вели списки.
В списке техперсонала она нашла фамилию: Иванов П. П. — врач-терапевт. Работал санитаром в лаборатории, жил на Садовой.
— Иванов, — прошептала Варя. — Доктор Иванов.
Она вспомнила, что видела эту фамилию в городской больнице в списке работающих врачей. Тот самый интеллигентный старик, к которому она пока не дошла. Надо было спешить. Если её догадка верна, то призрак не просто убивает связных. Он охраняет территорию. Или ищет что-то, что забыли его создатели.
Варя вышла на улицу. Метель заметала следы, превращая город в белый лабиринт. Где-то там, в снежной круговерти, затаилась смерть — невидимая и бесшумная. И Варе предстояло встретиться с ней лицом к лицу. Она поправила кобуру с ТТ под шинелью. Холодная сталь оружия придавала уверенности, но она знала — против этого врага пули может быть недостаточно. Нужно оружие посильнее: ум, хитрость и воля. Она направилась к дому доктора Иванова, чувствуя, как за спиной, словно чей-то взгляд, смыкается белая мгла. Началась охота, и пока было неясно, кто в ней охотник, а кто жертва.
Дом доктора Иванова оказался старым особняком, чудом уцелевшим среди руин. Окна были плотно занавешены, из трубы шёл дым. Варя постучала. Дверь открыл сам доктор — высокий, сутулый старик с острой бородкой и внимательными глазами за толстыми стёклами пенсне.
— Вы ко мне? — спросил он, с подозрением оглядывая форму Вари.
— Доктор Иванов, я лейтенант Смирнова, СМЕРШ. Мне нужно поговорить с вами о вашей работе во время оккупации, о лаборатории в типографии.
Лицо старика изменилось. Если до этого он был просто насторожен, то теперь в его глазах мелькнул неподдельный страх. Он попытался закрыть дверь, но Варя мягко, но настойчиво подставила ногу в сапоге.
— Павел Петрович, это не допрос. Это вопрос жизни и смерти. В городе гибнут люди — те самые, которых вы, возможно, видели там, в подвале.
Иванов замер. Плечи его опустились.
— Входите, — глухо сказал он. — Я знал, что рано или поздно за мной придут, но я не думал, что это будет связано с ними.
В гостиной было темно и пахло валерианой и старыми книгами. Иванов усадил Варю в кресло, сам сел напротив, нервно переплетая длинные пальцы.
— Я не был коллаборационистом по убеждениям, — начал он, глядя в пол. — У меня не было выбора. Они узнали, что я биохимик по образованию, хоть и работал терапевтом. Они сказали: или я работаю на них, или мою внучку отправят в Германию, или в яму.
— Я вас не сужу, доктор, — прервала его Варя. — Расскажите мне об экспериментах, о газе и об Объекте семнадцать.
При упоминании номера Иванов вздрогнул.
— Вы знаете… Вы глубоко копнули.
— Да, был газ. «Фобос-два». Психотропное вещество. Оно вызывает неконтролируемый ужас, галлюцинации, спазм сосудов. Смерть наступает от разрыва сердца, но жертва перед этим переживает ад.
— А объект семнадцать? Кто это?
— Это был самый страшный их успех и самый трагический провал. Это не солдат. Это девушка. Бывшая балерина местного театра. Её звали Елена. Немцы схватили её во время облавы. Она была удивительно физически развита, вынослива. Идеальный материал. Они накачивали её препаратами, подавляющими волю, укрепляющими мышцы, делающими её нечувствительной к холоду и боли. И учили убивать. Тихо, как тень.
— Она жива?
— Я думал, она погибла при эвакуации немцев. Они хотели вывезти её, но был авианалёт, началась паника. Видимо, она сбежала.
— Она убивает связных, — сказала Варя. — Почему?
— Условный рефлекс, — горько усмехнулся Иванов. — Её натаскивали на перехват курьеров, ей вживили в подсознание программу: любой человек с пакетом в определённом районе — враг. Она не понимает, что война кончилась. Для неё война идёт в её голове. Каждый день, каждую минуту. Она — оружие, забытое на поле боя, которое продолжает стрелять.
— Как её остановить? Газ на неё действует?
— На неё — нет. Она сама пропитана им. Она носит с собой капсулы, распыляет их перед жертвой. Но у неё есть слабость — яркий свет. Её глаза, изменённые препаратами, боятся света. Она видит в темноте, как кошка, но на свету слепнет и теряется. И ещё — музыка.
— Музыка?
— В моменты редких просветлений, когда действие наркотиков ослабевало, она напевала мелодию из «Лебединого озера». Это единственное, что связывало её с прошлой жизнью, с человеческой сущностью.
Варя задумалась. Свет и музыка. И приманка. План в её голове обретал конкретные черты. Это будет опасно. Безумно опасно. Но другого выхода нет.
— Доктор, у вас остались образцы противоядия от газа или хотя бы средства защиты?
Иванов кивнул.
— Я сохранил пару немецких фильтрующих масок особого образца. Обычный противогаз не поможет — молекулы «Фобоса» слишком мелкие.
— Я дам вам их. Но будьте осторожны, лейтенант. Елена — это не человек. Это зверь в человеческом обличье.
Варя встала.
— Спасибо, Павел Петрович. Вы нам очень помогли.
Выходя от доктора, она уже не чувствовала холода. Внутри неё горел огонь решимости. Теперь она знала врага в лицо. Знала его имя — Елена. Изуродованная душа, закованная в тело убийцы. Варя вдруг почувствовала острую жалость к этой несчастной женщине, ставшей монстром не по своей воле. Но жалость не должна помешать ей нажать на курок, если придётся.
Она вернулась в управление, где Егоров уже собирал группу захвата.
— Капитан, план меняется, — с порога заявила Варя. — Мы не просто ловим диверсанта. Мы ловим призрака оперы. Мне нужны мощные прожекторы. И… патефон.
Егоров вытаращил глаза.
— Патефон? Смирнова, ты белены объелась!
— Доверьтесь мне, — твёрдо сказала она. — Или мы сделаем это по-моему, или завтра вы будете писать похоронку на очередного связного. И, возможно, на меня.
Егоров помолчал, глядя на её серьёзное решительное лицо, потом махнул рукой.
— Чёрт с тобой. Будет тебе патефон, и прожекторы с аэродрома пригоним. Но если этот цирк не сработает…
— Сработает, — тихо ответила Варя, сжимая в кармане медальон. — Обязательно сработает.
Город засыпал, укрываясь нежным одеялом, не подозревая, что этой ночью на его улицах разыграется драма, корни которой уходят в самые тёмные глубины человеческой жестокости. Варя готовилась к выходу. Она тщательно проверила оружие, надела под шинель тёплый свитер, спрятала во внутренний карман специальную маску, данную Ивановым. Взглянула на себя в зеркало. Молодая женщина с глазами старика.
— Ничего, Варя, — сказала она себе. — Прорвёмся. Лишь бы кровь на снегу была не наша.
Она вышла в ночь навстречу своей тени. Операция «Балерина» началась.
Ночь опустилась на город Энск тяжёлым, непроглядным саваном. Ветер, разгулявшийся к вечеру, стих, но мороз усилился, сковывая дыхание и заставляя деревянные перекрытия уцелевших домов стонать и трещать. Варвара Смирнова стояла в тени разрушенной арки напротив здания типографии, чувствуя, как холод пробирается под шинель, пытаясь найти лазейку в её защите. Но этот холод был внешним, понятным — с ним можно было бороться движением или тёплым свитером. Гораздо страшнее был тот ледяной озноб, что зарождался внутри, в солнечном сплетении, — предчувствие встречи с чем-то, что давно перешагнуло грань человеческого понимания.
Операция, которую они готовили в спешке, держалась на честном слове, на интуиции и на безумной теории старого доктора. Капитан Егоров, расположивший своих бойцов по периметру квартала, ворчал и ругался сквозь зубы, проверяя затворы автоматов. Но Варя видела: он тоже нервничает. Его люди, прошедшие фронт, привыкли к врагу, которого можно увидеть, услышать, убить пулей. А здесь им предстояло охотиться на тень.
Варя ещё раз проверила маску, спрятанную за пазухой. Громоздкое немецкое изделие с угольным фильтром и странным клапаном оттягивало карман, но именно оно было её единственным шансом на выживание. Она знала: права на ошибку нет. Если «Призрачная тень» — это действительно та самая Елена, изуродованная экспериментами балерина, то её реакция будет мгновенной.
Варя закрыла глаза, вызывая в памяти лицо девушки с довоенной афиши, которую ей удалось найти в архиве театра. Тонкая, воздушная, в пачке и пуантах, с улыбкой, полной надежды. И наложила на этот образ то, что описывал доктор Иванов: существо без эмоций, без боли, живущее в вечном наркотическом кошмаре. Жалость смешалась с решимостью. Остановить этот кошмар было не просто служебным долгом, а актом милосердия.