Окончание
Сигнал был подан миганием карманного фонарика из окна дома напротив. Пора. Варя глубоко вдохнула ледяной воздух, поправила вещмешок, набитый резаной бумагой, имитирующий секретные документы, и шагнула из спасительной темноты в тусклый свет единственного уличного фонаря, раскачивающегося на ветру. Она старалась идти так, как ходили связные: быстро, целеустремлённо, но с едва заметной усталостью в плечах, всё время озираясь. Это не была игра — страх был настоящим.
Улица Ленина, некогда оживлённый проспект, теперь напоминала ущелье среди скал: чёрные провалы окон, груды битого кирпича, снежные наносы, скрывающие воронки. Тишина стояла такая, что скрип снега под сапогами казался грохотом канонады. Каждый шаг давался с трудом. Варе казалось, что за ней наблюдают сотни глаз из тёмных подворотен. Она чувствовала этот взгляд спиной, затылком — липкий, изучающий, хищный. Интуиция, которая не раз спасала её на фронте, сейчас кричала об опасности. «Она здесь! Она где-то рядом!» — билась мысль. Варя не ускоряла шаг, заставляя себя сохранять ритм. Она должна была выглядеть как лёгкая добыча, как ничего не подозревающая жертва, спешащая с донесением в тепло типографии.
До входа оставалось метров пятьдесят. Здание типографии, массивное, из красного кирпича, нависало над улицей тёмной громадой. В подвале горел свет. Там работали ночные смены, печатая сводки Совинформбюро, не подозревая, что снаружи разворачивается смертельная игра.
Вдруг звук шагов изменился. Это было едва уловимое изменение акустики, словно кто-то ещё вступил в этот снежный ритм, но не нарушая его, а встраиваясь в паузы. Варя напряглась. Шорох слева, со стороны глухой стены. Она не обернулась резко, зная, что любое резкое движение спугнёт хищника. Она лишь чуть замедлила ход, делая вид, что поправляет лямку вещмешка.
И в этот момент мир вокруг неё изменился. Воздух стал плотным, в нём появился сладковатый приторный запах миндаля и гниющей листвы — запах смерти, о котором предупреждал Иванов.
«Газ!» — пронеслось в голове. Варя действовала на рефлексах, отточенных годами тренировок. Она не стала хвататься за горло или падать, как того ожидал бы обычный человек. Одним слитным движением она выхватила маску, прижала её к лицу и затянула ремни, одновременно падая на колено и выхватывая ТТ.
Мир перед глазами слегка поплыл. Даже малейшая доза газа успела подействовать, вызвав мгновенный приступ паники. Сердце заколотилось о рёбра. В ушах зашумело. Захотелось бросить всё и бежать, бежать без оглядки, забиться в тёмный угол. Но воля Вари, её железный стержень, пересилила химию.
«Это не твой страх! — твердила она себе. — Это яд! Дыши! Дыши!»
Сквозь мутные стёкла маски она увидела её. Тень отделилась от стены, словно кусок мрака обрёл плоть. Это была фигура, закутанная в лохмотья белого маскировочного халата, двигающаяся с неестественной, пугающей грацией. Она не шла — она скользила над снегом, делая огромные, бесшумные прыжки.
Существо явно не ожидало сопротивления. Оно привыкло, что жертвы замирают, хватают ртом воздух и падают скорченные в судорогах ужаса. То, что жертва вдруг надела странную морду и направила на неё ствол, сбило программу. Тень замерла на долю секунды в пяти шагах от Вари.
— Свет! — закричала Варя, хотя голос её прозвучал глухо из-под маски.
Егоров не подвёл. С крыш соседних зданий ударили лучи мощных прожекторов, скрестившись на фигуре убийцы. Яркий, ослепительно белый свет залил переулок, выхватывая из темноты каждую снежинку. Тень издала звук, не похожий на человеческий — то ли шипение, то ли всхлип. Она закрыла лицо руками, замотанными в серые бинты, и заметалась, словно пойманный зверь.
В этом резком свете Варя увидела не монстра, а худую, измождённую женщину в странном облегающем костюме под маскхалатом, на ногах которой были не сапоги, а нечто, напоминающее укреплённые кожей пуанты.
— Огонь не открывать! Брать живой! — скомандовала Варя, поднимаясь.
Бойцы группы захвата рванулись из укрытий, но они недооценили скорость противника. Елена, или то, что от неё осталось, несмотря на боль в ослеплённых глазах, среагировала мгновенно. Она совершила невероятный прыжок, перемахнув через высокий забор, отделявший двор типографии от территории старого завода, и исчезла в темноте, куда не доставали лучи прожекторов.
— Уйдёт! — рыкнул Егоров, выбегая из арки. — К чёрту живой! Стрелять надо было!
— Нет! — Варя сорвала маску, жадно глотая морозный воздух. Голова всё ещё кружилась, но страх отступил. — Она не уйдёт! Она пойдёт домой! В нору! Я знаю, куда!
След на снегу был чётким. Глубокие вмятины от прыжков вели в сторону промзоны к разрушенным цехам. Варя бежала первой, не чувствуя усталости. Азарт погони смешивался с холодным расчётом. Она понимала: сейчас, дезориентированная светом и неудачей, тень будет искать убежище — то самое место, где она чувствовала себя в безопасности. И это место должно быть связано с её прошлым, с лабораторией.
Следы привели их к полуразрушенному административному корпусу завода, примыкающему к заднему двору типографии. Здесь, среди груд битого кирпича и искорёженной арматуры, зиял чёрный провал — вход в подвальные помещения, который, казалось, был завален давным-давно. Но, присмотревшись, Варя заметила, что завал был искусственным. Камни были сложены так, чтобы оставить узкий лаз.
— Там катакомбы, — запыхавшись, сказал подоспевший Егоров. — Старая ливневая система, ещё царская. Немцы её использовали как склады, а потом вроде заминировали.
— Она там, — уверенно сказала Варя. — Лейтенант, пусть ваши люди оцепят выходы. Вниз пойду я.
— Одна в эту крысиную нору?! Сдурела, Смирнова?! Там темно, хоть глаз выколи, и лабиринт!
— Со мной пойдёт пара бойцов, но только для прикрытия с тыла. Мне нужно, чтобы она меня услышала, чтобы она почуяла меня. Я должна загнать её в тупик.
Варя включила фонарь и нырнула в темноту провала. Воздух здесь был затхлым, спёртым, пахло сыростью, плесенью и той же сладковатой химией. Луч фонаря выхватывал из мрака осклизлые кирпичные стены, ржавые трубы, свисающие с потолка провода. Это был другой мир, изнанка города, где время остановилось.
Они шли долго. Коридоры ветвились, пересекались, уводили всё глубже под землю. Варя ориентировалась по следам на пыльном полу. Здесь, где не было снега, тень оставляла отпечатки босых ног. Да, она сбросила свою странную обувь. Видимо, ей нужно было чувствовать поверхность. Это было жутко — видеть след маленькой женской стопы в пыли вековой давности, ведущей в преисподнюю.
Вскоре архитектура подземелий изменилась. Старая кирпичная кладка сменилась бетоном. На стенах появились надписи на немецком: «Ахтунг. Сектор Б. Лабор». Варя поняла, что они вошли в зону секретной лаборатории. Немцы не успели уничтожить её полностью, лишь взорвали входы, запечатав тайны внутри.
То, что открылось их глазам, заставило даже бывалых бойцов СМЕРШа содрогнуться. Они попали в просторный зал с низким потолком, уставленный рядами железных коек. На некоторых лежали истлевшие останки, прикрытые грязными простынями. Вдоль стен стояли стеклянные шкафы с инструментами, разбитые колбы, рассыпанные таблетки. В центре зала возвышалось странное сооружение, напоминающее зубоврачебное кресло, но с множеством ремней, фиксаторов и шлемом, от которого тянулись провода к массивному генератору.
Варя подошла ближе. На полу возле кресла валялись ампулы с маркировкой «ФОБОС-2». Те самые. Она представила, как Елену, молодую, полную жизни девушку, привязывали к этому креслу, как вводили в вены яд, как надевали шлем, воздействуя током на мозг, стирая память, личность, превращая человека в биоробота. Здесь царил дух абсолютного, холодного, научного зла. Это были не просто убийства — это было расчеловечивание.
— Смотрите, товарищ лейтенант! — шёпотом позвал один из бойцов, сержант Кузьмин, указывая лучом фонаря в дальний угол.
Там в нише было устроено что-то вроде лежбища — груда тряпья, старые немецкие шинели, какие-то одеяла. А рядом на перевёрнутом ящике стояли предметы, казавшиеся здесь совершенно чужеродными: треснувшее зеркальце, высохший букетик полевых цветов и старые, истёртые до дыр розовые пуанты.
Варя подошла к этому алтарю сломанной жизни. Она взяла в руки пуанты. Они были жёсткими, пропитанными потом и кровью. На подошве одного из них химическим карандашом было выведено: «Леночка. Премьера. 1941».
— Она жила здесь всё это время, — тихо сказала Варя. — Днём пряталась во тьме, а ночью выходила убивать, потому что так ей приказали те, кто сидел в этом кресле. Она возвращалась сюда, к своим вещам, пытаясь вспомнить, кто она.
Внезапно, откуда-то из глубины туннеля, ведущего дальше, донёсся звук. Не рычание, не крик, а музыка. Тихая, едва слышная мелодия, которую кто-то напевал дрожащим, срывающимся голосом. Варя узнала мотив. Это было адажио из «Лебединого озера». Мелодия звучала искажённо, жутко, эхом отражаясь от бетонных стен, но в ней было столько боли и одиночества, что у Вари сжалось сердце.
— Она ждёт, — сказала Варя, оборачиваясь к бойцам. — Сержант, оставайтесь здесь. Дальше я пойду одна.
— Товарищ лейтенант, это самоубийство! Она вас разорвёт!
— Нет. Сейчас она не солдат. Сейчас она — балерина, которая готовится к своему последнему выходу. Если вы пойдёте со мной, начнётся стрельба, а мне нужно, чтобы она меня услышала. Дайте мне патефон.
Кузьмин, нехотя, передал ей небольшой портативный патефон, который Варя приказала взять с собой вопреки насмешкам Егорова. Это был её козырь. Она взяла ящик одной рукой, в другой держала пистолет и шагнула в тёмный коридор на звук голоса.
Коридор привёл её в ещё более обширное помещение. Это был, по-видимому, главный экспериментальный полигон. Огромный зал с высокими потолками, где раньше стояли станки, а немцы превратили его в тренировочную арену. Пол был усеян препятствиями, барьерами, канатами, макетами зданий. Под потолком висели ржавые цепи.
В центре зала, в пятне света, падавшего через вентиляционную шахту с поверхности, где, должно быть, уже занимался рассвет, стояла она. Елена. Она сбросила маскхалат и осталась в том самом облегающем костюме, который напоминал вторую кожу. Её тело было сплошным узлом мышц и шрамов. Лицо, когда-то красивое, теперь напоминало маску из воска: запавшие глаза, бескровные губы, кожа серого оттенка. Она стояла в позиции, подняв руки словно крылья, и смотрела на Варю. В её взгляде не было ненависти — только безумная пустота и вопрос.
Варя медленно, демонстративно убрала пистолет в кобуру. Она поставила патефон на пол, завела ручку и опустила иглу на пластинку. Тишину подземелья разорвал треск, а затем полилась музыка. Оркестр заиграл вступление к финальному акту «Лебединого озера». Величественная, трагическая музыка Чайковского наполнила мёртвый бетон жизнью.
Елена вздрогнула. Её тело изогнулось, словно от удара током. Она сделала шаг назад, закрывая уши руками, но музыка проникала всюду.
— Лена! — громко сказала Варя, стараясь перекрыть оркестр. — Война закончилась! Немцев нет! Ты свободна!
Существо оскалилось. Программа в её голове боролась с пробуждающимися воспоминаниями. Она видела перед собой не врага с пакетом, а женщину, которая принесла ей музыку. Музыку из той жизни, где были цветы, аплодисменты и свет.
— Они сделали меня тьмой, — прохрипела Елена. Её голос был скрипучим, как несмазанная петля. Она давно не говорила.
— Ты не тьма, — Варя сделала шаг вперёд, рискуя всем. Она расстегнула воротник шинели, показывая, что у неё нет оружия в руках. — Ты Одетта. Ты помнишь? Белый лебедь! Тебя заколдовали, но заклятие можно снять!
Елена затряслась. Её руки начали двигаться, повторяя заученные годами движения танца. Это было страшное и завораживающее зрелище: смертоносный убийца, танцующий под землёй среди руин лаборатории. Её движения были резкими, ломаными, но в них проступала былАя гениальность. Она боролась. Боролась с газом в своей крови, с приказами, выжженными в мозгу.
Но «Призрачная тень» не сдавалась так просто. В какой-то момент музыка достигла крещендо, и лицо Елены исказилось гримасой ярости. Программа «Уничтожить» взяла верх над человеческим. Она издала визгливый крик и метнула руку к поясу, где висели последние капсулы с газом.
— Нет! — крикнула Варя, понимая, что разговоры кончились.
Елена швырнула капсулу. Она разбилась у ног Вари, выпустив облако белесоватого пара. Но Варя была готова. Она задержала дыхание и бросилась в сторону, перекатываясь за бетонный блок. Елена прыгнула следом, невероятно высоко, пытаясь ударить сверху ногами, обутыми в смертоносные укреплённые пуанты. Удар пришёлся в бетон, выбив крошку там, где секунду назад была голова Вари.
Началась схватка. Не перестрелка, а смертельный танец двух женщин в полумраке подземелья. Елена была сильнее и быстрее. Её накачанное препаратами тело не знало усталости. Но Варя была умнее. Она использовала инерцию противника, уворачиваясь в последний момент, заставляя тень тратить силы на удары по воздуху. Варя знала: действие стимуляторов имеет предел. А музыка… Музыка продолжала играть, сбивая ритм убийцы, напоминая ей о том, что она теряет.
Варя пропустила удар в плечо. Боль обожгла огнём. Рука онемела. Она отлетела к стене, ударившись спиной о ржавый щиток. Елена приземлилась напротив, тяжело дыша. Её глаза горели красным огнём безумия, но по щекам текли слёзы. Она снова занесла руку для удара, который должен был сломать Варе шею.
— Танцуй! — вдруг крикнула Варя, выхватив из кармана медальон матери. Серебро блеснуло в луче света. — Танцуй, Лена! Не убивай, а танцуй! Это твой финал!
Блеск металла, музыка, крик — всё это смешалось в сознании Елены. Она замерла. Её рука дрогнула и опустилась. Она посмотрела на свои руки — руки убийцы — и вдруг, встав на цыпочки, закружилась в безумном фуэте. Она вращалась всё быстрее и быстрее, словно хотела выкрутить из себя всю боль, всю грязь, всё, что с ней сделали.
Варя, прижимая повреждённую руку, смотрела на этот танец смерти и искупления. Она понимала, что финал близок. Организм балерины, изношенный экспериментами, работал на пределе. Сердце, которое немцы пытались сделать железным, оставалось человеческим. И оно не выдерживало.
Внезапно Елена остановилась. Она застыла в красивой высокой позе, устремив взгляд вверх к свету, падающему из шахты. А потом медленно, как подкошенная, осела на пол. Варя бросилась к ней. Когда она подбежала, Елена лежала на холодном бетоне, раскинув руки. Её дыхание было прерывистым, хриплым. Глаза прояснились. Красный огонь безумия угас. Осталась только бездонная голубизна и смертельная усталость.
— Холодно, — прошептала она едва слышно. — Почему так холодно? Мама…
Варя сняла свою шинель и накрыла ею умирающую женщину. Она взяла её ледяную, изуродованную руку в свои ладони, пытаясь согреть.
— Всё хорошо, Лена, — сказала Варя, чувствуя, как у неё самой на глаза наворачиваются слёзы. — Ты согреешься. Ты дома. Ты выступила прекрасно.
Елена слабо улыбнулась. Впервые за годы — не звериным оскалом, а человеческой улыбкой.
— Музыка, — выдохнула она. — Спасибо за музыку.
Её грудь поднялась в последний раз и замерла. Сердце, не выдержавшее веса двух жизней — балерины и убийцы, — остановилось.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением иглы патефона, доигравшего пластинку до конца. В этот момент в зал ворвались бойцы во главе с Егоровым. Они замерли, увидев картину: посреди огромного мрачного цеха, под лучом утреннего света, сидела на коленях лейтенант СМЕРШ в одной гимнастёрке, держа за руку мёртвую женщину в странном костюме, укрытую офицерской шинелью.
— Она мертва? — тихо спросил Егоров, подходя ближе и снимая фуражку.
— Да, — ответила Варя, не поднимая головы. — Она была мертва уже три года. Мы просто помогли ей уйти.
Варя поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Плечо пульсировало болью, но это было ничто по сравнению с тяжестью на душе. Она посмотрела на лицо Елены. Теперь оно было спокойным, почти детским. Война для неё закончилась по-настоящему.
— Заберите тело, — приказала Варя сухим, официальным тоном, пряча эмоции за броню устава. — И доктора Иванова привезите. Пусть он её опознает и похоронит как человека, а не как Объект семнадцать. С документами из лаборатории я разберусь сама. Здесь доказательства преступлений, за которые кого-то в Нюрнберге должны повесить.
Она медленно побрела к выходу, прижимая к груди медальон. Выйдя на поверхность, она зажмурилась. Солнце уже взошло, заливая руины города Энска ярким чистым светом. Снег искрился, скрывая под собой грязь и кровь. Воздух был морозным и свежим. Варя вдохнула полной грудью. Она сделала это. Связные больше не будут гибнуть. Город может спать спокойно. Но она знала, что никогда не забудет этот танец в подземелье и взгляд умирающего лебедя. Это была ещё одна шрама на её сердце. Ещё одна причина ненавидеть войну и любить жизнь.
Она смотрела на восходящее солнце и понимала: впереди ещё много битв. Но сегодня свет победил тьму. И она будет бороться за этот свет до конца, пока хватит сил. Чтобы никто и никогда больше не смог превратить человека в тень.
Солнце, залившее руины завода, не могло согреть подземелье. Но оно высветило всю чудовищную правду, скрытую в бетонной утробе. Варвара сидела на ящике из-под патронов, пока санитары, стараясь не шуметь, укладывали тело Елены на носилки. Плечо, задетое ударом балерины, ныло тупой пульсирующей болью, но Варя почти не замечала этого. Её мысли были заняты другим. Она листала толстую, обтянутую чёрной кожей тетрадь, которую нашла на столе возле того самого дьявольского кресла. Это был журнал наблюдений. Немецкий язык она знала сносно — спасибо отцу-профессору, заставлявшему зубрить Гёте в оригинале. И то, что она читала, заставляло волосы шевелиться на затылке.
Сухие колонки цифр, дозировки газа, время реакции, пульс. И пометки на полях, сделанные аккуратным бисерным почерком: «Объект нестабилен. Требуется корректировка памяти. Связь с кукловодом установлена».
«Кукловод». Это слово резануло глаз. Варя захлопнула тетрадь и подняла взгляд на капитана Егорова, который руководил изъятием оборудования.
— Товарищ капитан, — позвала она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо для человека, только что пережившего схватку со смертью. — Мы закончили здесь, но дело не закрыто.
Егоров подошёл, вытирая пот со лба. Вид мёртвой девушки и лаборатории явно потряс его, старого служаку, до глубины души.
— О чём ты, Смирнова? Тварь, то есть бедняга эта, мертва. Лабораторию мы опечатаем. Что ещё?
— Елена была оружием. — Варя постучала пальцем по чёрной обложке журнала. — А у любого оружия есть тот, кто нажимает на спуск. Здесь написано: «О кукловоде». Кто-то наблюдал за её действиями, кто-то давал ей целеуказания.
— Ты думаешь, она не сама выбирала жертв? Иванов говорил про рефлекс на пакеты.
— Рефлекс — это механизм. Но посмотрите на карту инцидентов. — Варя развернула планшет. — Все нападения происходили в разных точках, но всегда в тот момент, когда поблизости не было патрулей. Елена жила в подземелье. Она не могла знать график развода караулов. Кто-то корректировал её выходы. Кто-то подавал сигнал. И этот кто-то всё ещё в городе.
Егоров нахмурился, его лицо потемнело.
— Недобиток… наводчик хуже наблюдателя… экспериментатор… тот, кто остался, чтобы записывать результаты полевых испытаний. Ему не нужны были смерти связных как таковые. Ему нужна была статистика эффективности газа и психофизики объекта.
— Мы для него подопытные крысы, — сказала Варя, вставая и преодолевая слабость. — Где ближайшая точка, с которой просматривается вход в типографию и пустырь, где мы её взяли?
— Высокая точка… — Егоров задумался, прокручивая в голове карту района. — Пожарная каланча разбита. Церковь тоже без купола. Есть только чердак дома быта, что на углу. Там крыша целая, и окна как раз на эту сторону выходят.
— Туда, — коротко бросила Варя. — И без сирен. Тихо. Если он видел вспышки прожекторов и слышал музыку, он уже понял, что эксперимент провалился. Он будет уходить.
Они добрались до дома быта за десять минут. Это было трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой, на первом этаже которого до войны была парикмахерская. А теперь ютился пункт выдачи хлебных карточек. Подъезд пах кошками и сыростью. Варя, достав пистолет, жестом приказала двоим бойцам остаться у входа, а сама с Егоровым и сержантом Кузьминым начала подниматься по лестнице. Ступени скрипели, каждый шорох казался оглушительным. Варя чувствовала, как внутри снова натягивается та самая струна, которая звенела перед боем. Только теперь к холодному расчёту примешивалась ярость. Ярость за Елену, за убитых парней, за доктора Иванова, которого заставили быть соучастником этого кошмара.
Дверь на чердак была заперта на висячий замок, но дужка выглядела новой, не ржавой. Кузьмин сбил замок ударом приклада. Они ворвались в полумрак чердачного помещения, пронизанного лучами света, бьющими сквозь слуховые окна. Пусто. Пыль, голубиный помёт, старый хлам. Но у одного из окон, выходящего прямо на типографию, стоял стул. А на подоконнике — мощный морской бинокль на треноге и небольшая портативная рация, антенна которой была выведена через щель в крыше. Рядом лежала недокуренная сигарета, от которой ещё поднималась тонкая струйка дыма.
— Ушёл, — выдохнул Егоров. — Только что был здесь.
Варя метнулась к окну. Внизу, в переулке, мелькнула серая фигура в неприметном ватнике и кепке, быстро удаляющаяся в сторону вокзала. Он не бежал, чтобы не привлекать внимание, но шёл слишком быстро для праздного прохожего.
— Вон он! — крикнула Варя. — Серый ватник! Хромает на левую ногу! Или притворяется?
— Перехватить! — заорал Егоров в окно своим бойцам. Но те были с другой стороны здания.
Варя, не раздумывая, бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Боль в плече ушла на второй план. Осталась только цель. Она вылетела из подъезда и увидела спину кукловода, сворачивающего за угол.
— Стоять! СМЕРШ! — крикнула она, вскидывая ТТ.
Человек на мгновение замер, а затем, резко развернувшись, выстрелил на вскидку из кармана. Пуля цвиркнула по кирпичной кладке в сантиметре от головы Вари, осыпав её крошкой. Это был не испуганный обыватель. Это был профессионал. Варя упала в грязный снег, перекатываясь за бетонный столб. Противник, воспользовавшись заминкой, рванул через проходной двор.
Варя вскочила и бросилась следом. Погоня была короткой, но яростной. Кукловод пытался затеряться в лабиринте сараев, но Варя знала: он идёт к железнодорожным путям, где стоят товарники. Там легче всего исчезнуть. Она настигла его у насыпи. Он пытался вскарабкаться на подножку медленно идущего состава с углём. Варя, задыхаясь от бега, остановилась, прицелилась. Рука дрожала от напряжения и усталости, но она заставила себя замереть. Выстрел должен быть один.
— От имени Советского Союза! — прошептала она и нажала на спуск.
Выстрел хлестнул сухо и резко. Фигура на насыпи дернулась, рука соскользнула с поручня вагона, и человек мешком скатился вниз в чёрный промасленный снег.
Когда Варя и подоспевшие бойцы подбежали к нему, он был ещё жив. Пуля попала в грудь. Это был мужчина лет сорока с неприметным стёртым лицом. Идеальный шпион. Он смотрел на Варю мутнеющим взглядом, и на его губах играла злая усмешка.
— Вы опоздали, — прохрипел он на чистом русском, но с едва заметным жёстким акцентом. — Данные отправлены. Наука не умрёт.
— Наука — это созидание, — тихо сказала Варя, склоняясь над ним. — А то, что делали вы, — это живодёрство. И оно закончилось здесь, в этой яме.
— Глупая девчонка! — Он закашлялся, и на губах выступила кровавая пена. — «Фобос» — это только начало. Нас много.
Глаза его остекленели. Варя расстегнула его ватник. Во внутреннем кармане она нашла удостоверение на имя инвалида войны Сидорова и маленькую записную книжку, испещрённую шифром.
— Всё, — сказал подошедший Егоров, тяжело дыша. — Готов. Собака. Собачья смерть.
Варя спрятала пистолет. Она чувствовала опустошение. Победа была полной, но привкус у неё был горький, как полынь.
К вечеру того же дня Варя стояла на маленьком кладбище на окраине города. Метель снова начала засыпать мир, скрывая следы утренней бойни. Рядом с ней стоял доктор Иванов, ссутулившийся, постаревший ещё больше за эти сутки. Они хоронили Елену. Не как Объект семнадцать, а как человека. Гроб был простым, сосновым, но доктор принёс охапку еловых веток, чтобы украсить могилу.
— Она была талантлива, — тихо говорил Иванов, глядя, как бойцы закапывают яму. — Удивительно талантлива. Если бы не война, она бы блистала на сценах Москвы и Ленинграда. А они… они украли у неё душу, оставив только рефлексы.
— Мы вернули ей душу, Павел Петрович, — сказала Варя, беря старика под руку. — В тот последний момент она была собой. Она ушла с музыкой.
— Вы смелая женщина, Варвара Игнатьевна. — Доктор посмотрел на неё сквозь запотевшие очки. — Я старый циник. Я думал, что таких, как вы, уже не делают. Вы не просто солдат. Вы лекарь. Вы вырезали опухоль из этого города, но постарались не задеть живое.
— Я просто делаю свою работу, — ответила Варя, но слова доктора согрели её. — Знаете, я мечтала быть учителем литературы, учить детей доброму, вечному. А приходится учить врагов умирать.
— Иногда, чтобы выросло доброе, нужно выкорчевать сорняки, — вздохнул Иванов. — Берегите себя, деточка. Война ещё не кончилась, и таких сорняков ещё много по земле разбросано.
На следующий день Варя уезжала. Капитан Егоров лично привёз её на вокзал на своей «Эмке». Город Энск провожал её уже по-другому. На улицах стало больше людей. Лица прохожих не были такими напряжёнными. Слухи о смерти «Призрачной тени» разлетелись мгновенно, обрастая легендами. Но главное — страх ушёл. Город начал дышать.
На перроне Егоров неловко помял в руках папиросу, потом протянул Варе руку.
— Ну, бывай, лейтенант. Честно скажу, когда ты приехала, я думал, прислали куклу штабную для галочки. Ошибался. Прости, старика.
— Всё в порядке, товарищ капитан, — улыбнулась Варя, крепко пожимая его широкую ладонь. — Держите город. И… приглядывайте за Ивановым. Ему сейчас тяжело будет. Он единственный свидетель того, что на самом деле произошло в той лаборатории. Эти показания нам ещё пригодятся.
— Обижаешь. Доктор под моей личной защитой будет. А документы, что ты изъяла, они куда?
— В Москву. В особый отдел. — Лицо Вари стало серьёзным. — Там разберутся. Такое оружие не должно существовать. Ни у них, ни у нас. Это слишком страшно.
Поезд тронулся. Вагон дернулся, и перрон с фигурой капитана поплыл назад. Варя вошла в купе, поставила вещмешок и села у окна. Она была одна. На столике звякал ложечкой стакан с чаем в подстаканнике. За окном проносились заснеженные поля, чёрные перелески, редкие полустанки. Кровь на снегу осталась позади, в городе Энске. Впиталась в землю, стала историей.
Варя достала медальон, открыла его. Лица родителей смотрели на неё с любовью и спокойствием.
— Я жива, мама, папа, — прошептала она одними губами. — И я буду жить. За вас, за Елену, за всех, кто не дожил.
Она чувствовала, как война меняет её, ожесточает, покрывает сердце бронёй. Но этот медальон, эта маленькая серебряная ниточка, связывала её с той Варей, которая любила стихи и музыку. История с балериной показала ей, как легко потерять человеческий облик, как тонка грань между человеком и зверем. Но она также показала, что даже в самой глубокой тьме, на самом дне отчаяния, искра света может вспыхнуть от одной единственной ноты, от одного доброго слова.
Варя посмотрела в окно. Горизонт на востоке начинал розоветь. Зимнее солнце, огромное, багровое, медленно поднималось над краем земли, разгоняя серую мглу. Его лучи падали на снежные равнины, превращая их в искрящееся золотое море. Снег был чистым, белым, девственным. Поезд набирал ход, колёса отстукивали ритм: победа, победа, победа.
Варя прижалась лбом к холодному стеклу. Впереди были новые города, новые задания, новые опасности. «Фобос», кукловоды, тайные лаборатории. Враг был хитер и жесток. Он цеплялся за любую возможность посеять смерть. Но глядя на это восходящее солнце, заливающее мир неумолимым светом, лейтенант СМЕРШ Варвара Смирнова знала точно: тьма не вечна. Ночь всегда заканчивается рассветом. И эта война закончится. Победа неизбежна, как восход солнца. И она, Варя, сделает всё, чтобы приблизить этот день, чтобы мирное небо над головой стало не мечтой, а реальностью для всех, кто выжил и сохранил в себе человека.