первая часть
В прихожей хлопнула входная дверь. Раздался топот ног, отряхивающих снег, и бодрый, громкий мужской голос.
– Эй, есть кто живой? Отец, Алина? Я вернулся. Сюрприз!
– Папа!
Славик на кровати встрепенулся, попытался приподняться.
– Папа приехал.
Это был Павел, сын Громова. Он должен был вернуться из командировки только через неделю, но, видимо, решил устроить семье праздник. Громов посмотрел на Раду. Цыганка медленно кивнула, пряча банку с порошком в складки своей робы.
– Иди, Виктор, встречай. И невестку зови. Пора счета оплачивать.
Громов вышел в гостиную. Павел стоял посреди комнаты.
Высокий, румяный, с мороза, в дорогой дублёнке, с охапкой пакетов и коробок. Он сиял, как начищенный пятак. Рядом с ним, уже успев спуститься со второго этажа, висла на шее Алина. Она была в своём шёлковом халате, свежая, выспавшаяся, пахнущая утренним душем и всё теми же приторными духами.
– Павлик, любимый.
Щебетала она, целуя мужа в щёку.
– Как же я скучала. Ты не представляешь, какой тут ад был. Твой отец совсем из ума выжил, притащив в дом какую-то бомжиху. Славику хуже, врачи ничего не могут. Я так устала, я так боялась.
Она играла роль жертвы вдохновенно, талантливо. В её голосе были и слёзы, и страх, и надежда на сильное мужское плечо. Павел, улыбаясь, обнимал жену, но, увидав отца, застыл.
– Батя, ты чего такой чёрный? Случилось чего? Славик, как Алина говорит совсем плохо?
Громов смотрел на сына. На своего единственного сына, которого он вырастил, выучил, которому дал всё. А видел перед собой слепого щенка, который пригрел на груди гадюку.
– Здравствуй, Павел.
Голос полковника звучал глухо, как из бочки.
– С приездом, проходи, разговор есть.
Он прошёл к столу, сел, жестом указал сыну на стул напротив.
Алина тут же прижалась к мужу, ища защиты.
– Вот видишь, — зашептала она.
– Он на меня волком смотрит. Выгнал вчера из детской, заперся там с этой зечкой. Бог знает, что они там с ребёнком делали.
Громов не кричал. Он сказал это тихо, но так, что хрусталь в серванте звякнул. Алина осеклась. Павел нахмурился.
– Отец, ты чего? Ты как с женщиной разговариваешь? Она мать твоего внука.
– Мать?
Громов горько усмехнулся.
– Ну, давай посмотрим, какая она мать. Рада, выходи!
Дверь детской открылась. Рада вышла в гостиную. Она шла медленно, опираясь рукой о стену. Белые волосы, серая роба, босые ноги. Она была похожа на призрака, явившегося с того света, чтобы свидетельствовать на страшном суде.
Алина взвизгнула, прячась за спину мужа.
– Вот она, убери её, Паша, от неё зараза.
Рада подошла к столу, достала из кармана банку с белым порошком, поставила перед Алиной.
– Узнаёшь, красавица?
Алина побледнела. Румянец сполз с её лица лоскутками, оставив серую землистую кожу. Глаза её забегали.
– Я-я не знаю, что это. Это не моё. Это она подкинула. Она наркоманка, наверное.
– Это дурман, — спокойно сказала Рада.
– Ты им сына кормила, чтобы спал, чтобы жить тебе не мешал.
– Что за бред?
Павел переводил взгляд с отца на жену.
– Алина, что это?
– Это витамины! — взвизгнула Алина.
– Просто витамины для иммунитета. Я заказывала их по интернету. Паша, не слушай их, они сговорились. Отец всегда меня ненавидел.
Громов молча взял со стола стакан с водой, высыпал туда остатки порошка, размешал ложкой. Вода помутнела.
– Витамины говоришь?
Он подвинул стакан к невестке.
– Ну тогда пей, тебе полезно, иммунитет укрепишь. Пей!
Алина отшатнулась, опрокинув стул.
– Я не буду, убери. Ты отравить меня хочешь?
– Если это витамины, чего ты боишься?
Спросил Громов. Он встал, нависая над ней скалой.
– Пей, сука, или я тебе это в глотку залью.
Павел наконец начал что-то понимать. Он посмотрел на жену, на её трясущиеся руки, на ужас в её глазах. Не ужас невиновного. А животное страх разоблачения.
– Алина, — прошептал он.
– Почему ты не пьёшь?
Она молчала. Тогда Громов вытащил из кармана её телефон. Он забрал его вчера, когда она бросила его на диване в истерике.
– Читай, Паша! — он бросил смартфон сыну.
– Читай переписку с абонентом Макс, вчерашнюю и позавчерашнюю.
Павел дрожащими пальцами разблокировал экран. Пароль он знал: дата их свадьбы. Он читал, и лицо его становилось страшным, белым, как полотно. Губы начали дёргаться.
– Потерпи, котик, спиногрыз уже совсем плохой. Врачи говорят сердце. Ещё пара дней, и он отмучается, и мы будем свободны. Квартиру я уже оценила. Старика в богадельню, у него нервы ни к чёрту.
Телефон выпал из рук Павла, глухо ударившись о ковёр. Он поднял глаза на жену. В этих глазах была смерть. Любовь, которая жила там 5 минут назад, умерла, превратившись в пепел.
– Ты! — прохрипел он.
– Ты писала это про нашего сына, спиногрыз, отмучается.
Алина поняла, что отпираться бессмысленно. И тогда с ней произошла перемена. Страх исчез. На его месте появилась злоба. Чистая, концентрированная злоба загнанной в угол крысы.
– Да, — крикнула она ему в лицо.
– Да, писала. А что мне оставалось? Гнить в этом доме с уродом-инвалидом, менять памперсы до старости? Ты вечно в командировках, ты герой, деньги зарабатываешь. А я здесь одна, слушаю, как он ноет. Я молодая, я жить хочу. Мне 28 лет, а я живу как монашка при больном. Я ненавижу его. Ненавижу этот дом. Ненавижу вас всех.
В комнате повисла тишина. Звенящая, страшная тишина. Павел медленно поднял руку. Казалось, он сейчас ударит её, размажет по стенке. Но он не ударил.
Он просто опустил руку, словно она стала весить тонну.
– Вон, — сказал он тихо.
– Что?
Алина замерла.
– Вон отсюда!
Повторил он громче.
– В чём стоишь? Чтобы через минуту духа твоего здесь не было, иначе я тебя убью. Я не посмотрю, что ты женщина. Я тебя задушу своими руками. Вон!
Алина огляделась.
Она посмотрела на свёкра, тот стоял, сжимая кулаки, на мужа, тот отвернулся, плечи его тряслись. На Раду, та смотрела на неё с жалостью, как смотрят на убогую. Она поняла — это конец.
– Ладно, — прошипела она, запахивая халат.
– Ладно, я уйду. Но вы мне ещё заплатите. Я половину имущества отсужу. Я…
– Мама.
Этот голос прозвучал как гром среди ясного неба.
Все обернулись. В дверях детской стоял Славик. Он не шёл, он держался за косяк. Тоненькие ножки дрожали, но он стоял сам. Впервые за полгода. На нём была смешная пижама с зайчиками, а в руках он прижимал к груди своего любимого плюшевого медведя с оторванным ухом. Он видел всё. Он слышал всё, каждое слово, каждое проклятие, брошенное матерью.
Алина застыла. На секунду в её глазах промелькнуло что-то человеческое. Стыд, боль, но тут же погасла, уступив место равнодушию. Славик сделал шаг, потом ещё один. Он шёл к матери медленно, неуверенно, шатаясь от слабости. Рада дёрнулась было поддержать его, но Громов остановил её жестом. Это был путь, который мальчик должен был пройти сам.
Он подошёл к Алине. Она стояла неподвижно, глядя на него сверху вниз. В её взгляде не было любви, только холодное любопытство.
– Ну что, жив курилка?
Славик поднял на неё свои огромные, наполненные слезами глаза. Он не плакал навзрыд, слёзы просто катились по его щекам двумя ручейками.
– Мамочка, — прошептал он.
– Ты не ругайся, не надо кричать. Я всё слышал.
Алина молчала. Её лицо дёрнулось.
– Ты уходишь, да? — спросил ребёнок с такой недетской мудростью, что у Громова сердце остановилось.
– Тебе с нами плохо?
– Мне с тобой душно, — бросила она резко, не в силах вынести этот чистый взгляд.
– Ты меня связал по рукам и ногам.
– Прости меня, — сказал Славик.
–Прости, что я заболел. Я не хотел. Я старался выздороветь, честно. Он протянул ей своего медведя, старого потёртого медведя, единственного друга, которому он шептал свои секреты по ночам.
– Возьми, — сказал он.
– Возьми Мишку. Ему тоже иногда бывает грустно. Ты его обними, когда тебе одиноко будет, и он тебя согреет. Как я бы согрел, если бы мог. Он вложил игрушку в безвольно опущенную руку матери.
Игрушку, которая была для него дороже всего на свете. Он отдавал ей самое ценное, что у него было, благословляя её на дорогу, в которой ему не было места.
– На, возьми. И не плачь. Я деду скажу, чтобы он тебя не ругал. Ты просто устала.
Алина смотрела на медведя в своей руке, потом на сына. Её губы затряслись. На мгновение показалось, что ледяная корка на её сердце треснет, что она упадёт на колени, обнимет его, вымолит прощения.
Но корка была слишком толстой. Она судорожно вздохнула, сжала медведя так, что побелели пальцы с алыми ногтями. И швырнула игрушку на пол.
– Не нужно мне твоё барахло! — выкрикнула она срывающимся голосом.
– Оставьте меня в покое, вы все сумасшедшие!
Она развернулась, заметнув полами халата, схватила с вешалки свою шубу, сунула ноги в сапоги, даже не застегнув молнию, и выбежала вон.
Дверь хлопнула, впустив клуб морозного пара. В комнате повисла мёртвая тишина. Плюшевый медведь лежал на полу, раскинув лапы, словно убитый солдат. Славик стоял и смотрел на дверь. Его маленькие плечи опустились. Он не плакал, он просто стал вдруг очень взрослым, маленьким старичком в пижаме с зайчиками.
Он наклонился, с трудом поднял медведя, прижал к себе, погладил по оторванному уху.
– Ничего, Мишка, — прошептал он тихо, но в тишине комнаты услышали все.
– Ничего. Мы с тобой мужчины. Мы потерпим. Ей там холоднее будет без нас.
Павел закрыл лицо руками и глухо зарыдал, сползая по стене на пол. Его душили слёзы запоздалого прозрения и невыносимого стыда перед сыном.
Громов подошёл к внуку. Подхватил его на руки лёгкого, невесомого, прижал к груди так крепко, словно хотел вдавить обратно в сердце.
– Прости нас, сынок, — шептал полковник, целуя макушку мальчика.
– Прости нас, дураков взрослых. Мы слепые были. Но теперь всё, теперь всё иначе будет.
Рада смотрела на них из своего кресла. По её морщинистой щеке катилась слеза.
Она знала, сегодня здесь умерла одна семья — фальшивая, гнилая. И родилась другая, настоящая, омытая слезами и скреплённая прощением ребёнка, который оказался святее всех праведников мира. А за окном сияло солнце, равнодушное и прекрасное, заливая светом мир, в котором зло только что получило пощёчину. Не кулаком, а милосердием. Зима цеплялась за землю долго, неохотно, огрызаясь ночными заморозками и ледяными ветрами.
Но Май всё же взял своё. Он пришёл не робким гостем, а полноправным хозяином, шумным, зелёным, напоённым ароматами влажной земли и клейкой листвы.
заключительная