первая часть
Старый родительский дом Громова в деревне Сосновка, стоявший заколоченным последние пять лет, словно проснулся от летаргического сна. Ставни распахнулись навстречу солнцу, из печной трубы потянулся уютный дымок, а крыльцо ещё недавно серое и унылое, теперь сияло свежевыстроганными досками.
Виктор Петрович Громов. Теперь уже просто Виктор, пенсионер, гражданский человек. Стоял во дворе и тесал топором жердь для нового забора. Полковничий китель с золотыми погонами висел в шкафу, в самой глубине, в чехле. Громов не доставал его с того самого дня, как написал рапорт об увольнении. «По выслуге лет и состоянию здоровья», гласила официальная бумага.
«А по совести — по состоянию души». Не мог он больше командовать людьми, когда сам едва научился жить заново. Топор в его руках, привыкших к оружию, теперь спорился с деревом. Работа лечила. Запах свежей стружки вытеснял из памяти запах больницы и казённого дома.
– Дед, дедуля, смотри! — звонкий детский голос перекрыл стук топора. Громов обернулся, утирая пот со лба.
На веранде сидел Славик. Мальчик всё ещё был худеньким, бледным, но в его глазах больше не было той старческой тоски. Они сияли синим озорным огнём. Рядом с ним, перебирая пучки сушёной мяты, сидела Рада. Она изменилась до неузнаваемости. Тюремная роба сменилась простым ситцевым платьем в мелкий цветочек. На плечах лежал белый пуховый платок — подарок Виктора. Волосы её, полностью седые, были аккуратно убраны под косынку, только глаза остались прежними, глубокими, видящими насквозь.
Её освобождение стоило Громову немалых седин. Он поднял все свои старые связи, дошёл до генералов, поднял архивы того старого дела об отравлении. И правда всплыла, мутная, неприглядная, но спасительная. Нашлись свидетели, нашлись ошибки следствия. Дело пересмотрели. Раду выпустили по амнистии за отсутствием состава преступления. Идти ей было некуда, дом её давно сгнил, родни не осталось.
И Громов просто сказал:
— Поехали домой. Не пригласил, а констатировал факт. Потому что дом — это не стены. Дом — это там, где твои люди.
– Виктор, — позвала Рада. Голос её звучал мягко, по-домашнему. Оставь ты этот забор, иди чаю попей. Липовый заварила с мёдом.
– Сейчас, Радушка, — отозвался Громов.
– Доделаю вот.
Он отвернулся к верстаку, замахнулся топором и вдруг услышал странный звук. Шорох. Тихий, неуверенный шаг по траве. Сердце его пропустило удар. Инвалидная коляска Славика стояла на веранде, пустая. Громов выронил топор. Он медленно, боясь дышать, обернулся. Посреди двора, залитого майским солнцем, стоял Славик.
Он держался одной рукой за ствол старой яблони Антоновки, той самой, которую Громов хотел спилить осенью, считая её сухой и мёртвой.
Но этой весной яблоня вдруг зацвела, буйно, яростно, покрывшись бело-розовой пеной цветов, словно невеста. Славик стоял. Его ножки в сандалиях чуть подрагивали, но держали. Он отпустил ствол дерева, сделал шаг, другой. Пошатнулся, раскинул руки, ловя равновесие, как птенец, пробующий крыло.
– Я иду, деда, — прошептал он.
И улыбка его была ярче солнца.
– Я сам иду к тебе.
Громов почувствовал, как землю качнуло. Горло перехватило горячим спазмом. Он сорвался с места, не побежал, полетел. Подхватил внука на руки за мгновение до того, как тот мог упасть, прижал к груди, зарылся лицом в его мягкие, пахнущие солнцем и шампунем волосы.
– Идёшь.
Шептал бывший полковник, и по его щекам, не стесняясь, текли слёзы.
– Идёшь, родной, боец мой, герой мой.
Славик смеялся, обнимая деда за шею.
– Я тренировался, дед, пока ты спал. Бабушка Рада мне ноги мяла и говорила: Вставай, воин, тебе ещё по земле ходить, следы добрые оставлять.
Громов поднял глаза. Рада стояла на крылечке.
Она опиралась плечом о косяк и смотрела на них. В её взгляде не было торжества чудотворца. В нём была тихая, светлая радость матери, которая наконец дождалась своих детей с войны. Она подняла руку и размашисто-истово перекрестила их, мужчину и мальчика, стоящих под цветущей яблоней.
– Господь всё исправил, — сказала она тихо, но Громов услышал.
– Забрал у тебя Виктор Громов, погоны твои, карьеру, гордыню. А дал золото, живое золото.
Она спустилась с крыльца, подошла к ним. Громов, держа внука на одной руке, другой обнял её за плечи. Она не отстранялась, прижалась к его боку, маленькая, хрупкая, но крепкая, как та старая яблоня. Три одиночества. Старый солдат, потерявший веру, цыганка, потерявшая сына, и мальчик, преданный родной матерью, три осколка, которые сложились в одну целую несокрушимую чашу.
– А что с Алиной? — спросил как-то Славик, когда они сидели вечером на веранде и пили чай. Он спросил это просто, без злобы, глядя на заходящее солнце. Громов помолчал.
– Павел звонил недавно, - говорил, - что Алина пыталась судиться, делить имущество, кричала на каждом углу о своих правах. Но потом, когда всплыла история с таблетками, притихла, испугалась уголовного дела, уехала куда-то на юг с новым ухажёром, искать свою красивую жизнь.
– Она ищет счастье, Славик, — сказала тогда Рада, поглаживая мальчика по голове.
– Только ищет она его в карманах, да в зеркалах. А там счастья нет, там только пустота. Давай лучше ей свечку поставим, чтобы душа её согрелась. Холодно ей, бедной.
И Славик кивнул. Он не держал зла. В его сердце, согретом любовью деда и названной бабушки, для зла просто не осталось места.
Вечерело. Над садом сгущались сиреневые сумерки. Где-то в кустах черёмухи завёл свою песню соловей. Громов смотрел на свою семью: на Раду, которая накидывала шаль на плечи, на Славика, который уснул у него на коленях, утомлённый первым днём своей новой ходячей жизни. Он думал о том, что жизнь — странная штука. Она бьёт наотмашь, ломает хребты, отнимает самое дорогое.
Но если ты не ожесточишься, если сохранишь в душе хоть искру тепла Она обязательно даст тебе шанс. Крест, который мы несём, иногда кажется непосильным. Но именно на этом кресте, как на старой яблоне, однажды распускаются цветы воскрешения.
– Пойдём в дом, — шепнул он Ради. – Прохладно становится.
– Пойдём, — кивнула она.
– Дом тёплый. Теперь тёплый.
Они вошли внутрь, и дверь закрылась, оставив снаружи ночь, прошлое и беды. Внутри горел свет. Свет, который они зажгли сами.