Скрежет тормозов прозвучал, как предсмертный хрип огромного загнанного зверя. Приехали. За тонкими стенами вагона выла тайга. Этот вой не спутаешь ни с чем. Так плачет ветер, заплутав в колючих лапах елей, так скрипят стволы промёрзшей до самой сердцевины. Радмила. Так её звали когда-то в прошлой жизни, а теперь просто Рада, подняла голову.
Шея затекла. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в пояснице. 58 лет. Возраст не для этапа. В эти годы полагается нянчить внуков у тёплой печи, перебирать крупу, да рассказывать сказки, а не трястись в железной клетке на край света.
– Вставай, бабы, прибыли на курорт! — гаркнул конвойный, лязгая засовами. Дверь отъехала в сторону, и внутрь ворвался холод.
Он был живым, плотным, злым. Мороз не просто щипал, он кусал. Вгрызался в открытую кожу, лез под тонкие казённые бушлаты, перехватывал дыхание ледяной петлёй. Минус тридцать, не меньше. А может, и все 40. Здесь, в медвежьем углу, градусники лопались от тоски, а человеческое тепло выдувало за считанные минуты. Рада запахнула телогрейку, проверила, надёжно ли спрятан на груди предысподню маленький свёрток.
Там лежало всё её богатство. Сухие травы, собранные ещё на воле, да почерневшая от времени иконка умиления. Если найдут, отберут. А без веры здесь, в ледяном аду, человек пуст, как дырявое ведро. Сколько жизни ни лей — всё вытечет. Выходили молча. Сил на разговоры не осталось. Женщины, серые от дорожной пыли, с потухшими глазами, сыпались из вагона на утоптанный снег, словно прелая картошка.
Вокруг уже суетились конвойные в тулупах; овчарки рвались с поводков, захлёбываясь лаем. Пар валил из собачьих пастей густыми клубами, смешиваясь с выхлопом грузовиков, ждущих поодаль. Быстрее, не задерживай. Руки за спину, голову вниз. Рада ступила на скрипучий наст. Ноги в казённых кирзовых сапогах, что были на размер больше, сразу озябли. Она вдохнула морозный воздух и лёгкие обожгло, будто глотнула битого стекла.
Воздух здесь пахнет не бензином и гарью, как в городе, а хвоей и волчьей сыростью. Рядом с ней, спотыкаясь, на каждом шаге, брела молоденькая девчонка. Совсем ребёнок, на вид не больше двадцати. Звали её Катя. Рада приметила её ещё в пересыльной тюрьме. Девчонка была тихая, прозрачная какая-то. Словно свечка на ветру. Дунь и погаснет.
Всю дорогу она сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку сухими воспалёнными глазами.
– Не отставай! — рявкнул молоденький сержант, подталкивая Катю в спину. Девчонка дёрнулась, нога её поехала по обледенелой колее, и она рухнула в снег. Упала тяжело, неловко, не успев подставить руки. Мешок с вещами отлетел в сторону.
– Вставай, симулянтка!
Голос конвойного сорвался на визг. Ему самому было холодно.
Хотелось в тёплую караулку, к чаю и телевизору, а тут эта возня.
– Я кому сказал?
Катя попыталась подняться. Она упёрлась ладонями в наст, побелевшие пальцы дрожали. Лицо её исказилось гримасой боли, губы беззвучно шевелились.
– Не могу, — выдохнула она едва слышно.
– Живот тянет.
Рада знала этот взгляд. Так смотрят лани, когда капкан перебивает кость.
Она видела, как Катя инстинктивно прикрывает живот руками, словно пытаясь защитить то, что было внутри, жизнь. Маленькую ещё не рождённую жизнь, которую приговорили к этому аду вместе с матерью. Сержант не видел или не хотел видеть. Для него перед глазами была лишь серая масса, спецконтингент. Досадная помеха на пути к теплу. Он замахнулся резиновой дубинкой, метя девчонке по рёбрам, чтобы придать ускорение.
Разговор короткий будет. Рада не думала. Мысль она тяжёлая, неповоротливая. Пока в голове повернётся беда уже случится. А сердце быстрое. Рада просто шагнула вперёд, закрывая собой лежащую на снегу фигурку. Тяжёлая резина со свистом опустилась на плечо. Удар был такой силы, что в глазах потемнело, а дыхание выбило прочь. Казалось, плечо раздробило в мелкую крошку.
Огненная вспышка боли пронзила тело от шеи до поясницы. Рада покачнулась, но устояла. Ноги, привыкшие к земле, вросли в снег. Она медленно, очень медленно подняла голову. Конвойный, мальчишка с безусым лицом и пустыми водянистыми глазами застыл с поднятой дубинкой. Он растерялся, ждал крика, мольбы, ругани, чего угодно, только не этого молчания. Рада смотрела ему прямо в зрачки.
Её глаза тёмно-синие цвета грозового неба, казались на измождённом лице пугающе яркими. В них не было страха. В них была древняя, тяжёлая мудрость, от которой сержанту вдруг стало неуютно.
– Не бери грех на душу, сынок, - сказала она тихо. Голос её низкий, грудной, прозвучал отчётливо, даже сквозь лай собак и шум ветра.
– У неё дитя под сердцем. Двоих ударишь, за троих ответишь. Бог, он всё видит, и погоны твои его не обманут.
Сержант моргнул. Злость слетела с него, уступив место какому-то детскому испугу. Он опустил дубинку, сплюнул в снег, стараясь вернуть себе бравый вид.
– Ты меня ещё учить будешь, ведьма старая? Вставайте обе, живо, чтоб духа вашего здесь не было.
Рада, превозмогая боль в плече, наклонилась к Кате, подхватила её под локоть здоровой рукой, рывком поставила на ноги.
Девчонка была лёгкая, как пушинка; одни кости, да страх.
– Держись, девочка, — шепнула Рада ей на ухо, когда они побрели к воротам зоны.
– Зубы сожми, но иди, упадёшь — затопчут. Здесь жалости нет, здесь только сила в цене. Ради маленького — иди.
Катя всхлипнула, размазывая по грязному лицу злые слёзы.
– Спасибо, тетя Рада. Я думала, он убьёт. Я же ничего не сделала, просто подскользнулась.
– Молчи, — оборвала её цыганка.
– Силы береги. Слёзы здесь — вода, а вода на морозе ледянеет. Застынет сердце, не отогреешь потом. Дыши носом, грей воздух.
Они прошли через проходную, где лязгали тяжёлые железные ворота, отсекая их от остального мира. Колония «Северная Звезда», которую в народе звали просто ямой, встретила их рядами приземистых бараков, окутанных колючей проволокой.
Серые стены, серый снег, серое небо. Казалось, кто-то украл отсюда все краски, оставив только цвет беды. В карантинном бараке было немногим теплее, чем на улице. Буржуйка в углу гудела, пожирая дрова, но тепло не доходило до дальних нар. Пахло сырой овчиной, хлоркой и тем особым кислым запахом тюрьмы, который въедается в кожу навсегда. Рада выбрала место на нижнем ярусе, подальше от двери, откуда тянуло сквозняком.
Плечо горело огнём, рука поднималась с трудом. Скорее всего, сильный ушиб, кость цела, заживёт. На ней всегда всё заживало, как на собаке. Она расстелила тощий матрас, набитый комковатой ватой, села, вытянув гудящие ноги. Вокруг суетились другие женщины, занимая места, ругаясь из-за подушек, пытаясь согреться. Кто-то уже плакал, уткнувшись в бушлат, кто-то доставал припрятанные окурки.
Катя приместилась рядом, на краешке нар. Она сидела сгорбившись и дрожала крупной дрожью. Зубы её выбивали дробь. Рада посмотрела на неё, вздохнула, достала из-за пазухи свой паёк, пайку чёрного влажного хлеба, который выдали ещё в поезде, разломила пополам. Хлеб был тяжёлый, липкий, с кислинкой, но сейчас он казался слаще пряника.
– На, ешь.
Она протянула большой кусок Кате. Девчонка подняла глаза. В них плескался голод вперемешку с недоверием.
– А вы? Вам же тоже надо.
– Бери, говорю.
Голос Рады стал твёрдым.
– Тебе за двоих есть нужно. Я старая, жила долго, мне много не надо. А ему расти нужно.
Катя схватила хлеб, впилась в него зубами, почти не жуя, глотая кусками.
Рада смотрела на неё и видела не чужую уголовницу, а просто перепуганного ребёнка, попавшего в жернова. Поев, Катя немного успокоилась, но дрожь не проходила. Сапоги у неё были тонкие, на рыбьем меху, совсем не для здешних морозов. Рада нагнулась, стянула с себя шерстяные носки. Толстые, грубой вязки из овечьей шерсти. Она вязала их сама долгими вечерами, ещё дома.
Петля к петле, ряд к ряду, вплетая в нить молитвы и надежды.
– Надень!
Она бросила носки Кате на колени.
– Ноги в тепле должны быть, от ног вся хвороба идёт.
– Тётя Рада.
Катя замерла с открытым ртом.
– Вы что? А вы как же? Замёрзнете ведь.
– Надевай и не спорь! — прикрикнула цыганка.
– У меня кровь горячая, меня земля греет. А тебе ещё рожать. Застудишься, потом всю жизнь маяться будешь. Спи давай.
Катя натянула колючую шерсть, блаженно выдохнула и свернулась калачиком под жидким одеялом. Через минуту её дыхание стало ровным. Молодость брала своё, сон сморил мгновенно.
Рада не спала. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и баюкала ноющую руку. В полумраке барака тускло горела дежурная лампочка, отбрасывая длинные тени.
Тени эти плясали по стенам, складываясь в причудливые фигуры. Мысли Рады улетели далеко отсюда. Туда, где остались степной ветер, запах полыни и треск костра. Туда, где много лет назад она также сидела у колыбели и вязала носочки. Только маленькие, крошечные. Для сына. Ему сейчас было бы за тридцать. Красивый был бы, чернобровый, статный.
Рада закрыла глаза и перед внутренним взором встало личико младенца.
- Руслан.
- Руся.
продолжение