первая часть
Громов вышел из ванной, прошёл в прихожую, снова надел бушлат.
– Ты куда на ночь глядя?
Крикнула из гостиной Алина, услышав лязг замка.
– А ужин
– Подавись ты своим ужином, — ответил он тихо, так, что она не услышала.
А вслух бросил коротко по-военному
– На службу. К ребёнку заходи почаще. Если станет хуже, звони сразу. Головой отвечаешь.
Он хлопнул тяжёлой входной дверью, отрезая себя от тепла и света. На улице мела пурга, но этот холод был честнее того, что остался внутри дома. Громов сел в свой служебный УАЗ, и мотор взревел, разрывая ночную тишину.
Полковник ехал не на службу. Он ехал заключать сделку, о которой мог пожалеть, но без которой не мог жить. УАЗ ревёл, захлёбываясь оборотами, словно раненый зверь, пытающийся вырваться из капкана. Дворники метались по лобовому стеклу, не справляясь с налипающим снегом. Снег валил стеной. Плотный, белый, непроглядный. Фары выхватывали из темноты лишь вихри метели, которые бросались под колёса, пытаясь сбить машину с дороги, утащить в кювет, похоронить под сугробами.
Громов сжимал руль так, что кожа на перчатках натянулась до треска. Он гнал. Гнал, нарушая все мыслимые правила, игнорируя здравый смысл и инстинкт самосохранения. Телефон, лежащий на соседнем сиденье, вдруг ожил, заходясь истеричной трелью. Имя на экране вспыхнуло красным. Алина.
Громов схватил трубку, не глядя на дорогу.
– Да, — рявкнул он.
– Виктор Петрович!
Голос невестки срывался на визг. В трубке было слышно, как она мечется по комнате.
– Он задыхается, он синеет. Я звонила в скорую, они сказали: машин нет, везде заносы, ждать минимум два часа. Сделайте что-нибудь. Я боюсь, я не хочу, я не могу на это смотреть.
Она боялась не за сына, она боялась смотреть.
Ей было страшно, что смерть испортит ковры, что придётся отвечать на неудобные вопросы, что её комфортный мирок рухнет.
– Держи его вертикально!
Заорал Громов, перекрывая шум мотора.
– Окно открой, дай воздуха. Я еду. Если он… Если с ним что случится, я тебя…
Он не договорил, бросил телефон на сиденье. Связь оборвалась. В груди словно лопнула пружина, державшая его все эти годы.
Стальной стержень, на котором держался полковник Громов, расплавился от животного ужаса. Внук умирал. Прямо сейчас, пока он, Громов, борется с сугробами. Два часа скорая не проедет, никто не проедет. Только он на своём вездеходе. Но что он может? Привести врачей? Они уже были, они развели руками. Наука сказала: «Мы бессильны».
Оставалось только то, во что он не верил. То, над чем смеялся всю жизнь. Чудо. Машина вильнула, чудом удержавшись на трассе, и влетела в поворот, ведущий к колонне. Впереди, сквозь пелену снега проступили огни периметра, жёлтые, болезненные пятна прожекторов, вышки, колючая проволока. “Северная звезда" — место, где надежда умирает первой. Сегодня она должна была здесь родиться.
Громов затормозил у Кап-юзам, едва не снеся шлагбаум. Выскочил из машины, не заглушив двигатель. Ветер тут же ударил в лицо, залепил глаза снегом. Дежурный прапорщик выбежал из будки, на ходу поправляя шапку, вытаращил глаза.
– Товарищ полковник, вы? Ночь же, тревога!
– Открывай, — прохрипел Громов. Голос его был страшным, чужим.
– Живо.
Прапорщик не стал задавать вопросов. Он нажал кнопку, и тяжёлые ворота поползли в сторону. Громов не поехал в административный корпус, он знал, где она. Он читал рапорт утром. Осуждённая Вершинина помещена в шизо на пять суток за нарушение режима и драку, за то, что защитила беременную. Он бросил машину у входа в режимный блок, влетел внутрь, распахнув дверь ударом ноги. Тепло помещения ударило в лицо, но Громова бил озноб.
Надзиратель, дремавший за столом, вскочил, опрокинув кружку с чаем.
– Ключи от шестой камеры, — потребовал Громов, протягивая руку.
– Быстро. Товарищ полковник, так нельзя по инструкции только с начхаром, - забормотал было надзиратель, но, взглянув в глаза начальнику, осёкся. В этих глазах не было устава, там была бездна. Надзиратель дрожащими руками снял со стены связку ключей.
Громов вырвал их и почти побежал по коридору, вниз, по железной лестнице в подвал. Туда, где всегда стояла сырость, где пахло плесенью, крысиным помётом и человеческим горем. Штрафной изолятор, каменный мешок. Шаги его гулко отдавались под бетонными сводами. Сердце колотилось о рёбра, как птица в горящей клетке. Только бы не поздно, только бы успеть. Камера номер шесть. Тяжёлая железная дверь с маленьким глазком и кормушкой.
Громов сунул ключ в скважину. Замок лязгнул неохотно поддаваясь. Он рванул дверь на себя. Из темноты пахнуло ледяным холодом. Карцер не отапливался. Здесь было едва ли теплее, чем на улице. В тусклом свете лампочки, забранной решёткой, он увидел её. Рада сидела на голых деревянных нарах, поджав ноги. На ней была только тонкая роба, но она не дрожала.
Она сидела прямо, неподвижно, как изваяние. Глаза её были закрыты, губы беззвучно шевелились. Казалось, она не здесь, не в этом смрадном подвале, а где-то далеко, где тепло и светло. Услышав грохот двери, она медленно открыла глаза, те самые, синие, бездонные. В них не было страха перед начальником. В них было спокойствие вечности. Громов шагнул внутрь и остановился.
Весь его гнев, вся его решимость, вся его офицерская спесь вдруг исчезли. Испарились, оставив лишь голую, кровоточащую душу отца и деда. Он смотрел на эту женщину, которую сам же приказал запереть в этой могиле и понимал: сейчас она выше него. Она судья, а он проситель. Ноги отказали, колени подогнулись сами собой. Громов, боевой офицер, прошедший Афган, полковник, перед которым трепетал весь гарнизон рухнул на грязный бетонный пол прямо в ледяную жижу.
Он не заметил этого. Он видел только её глаза.
– Помоги! — выдохнул он. Голос сорвался на хрип.
– Не приказываю. Христом Богом молю. Помоги.
Рада смотрела на него сверху вниз. В её взгляде не было торжества, только глубокая, вселенская печаль.
Она медленно спустила ноги с нар, встала, подошла к нему. Её босые ступни ступали по ледяному бетону, но она словно не чувствовала холода.
– Что случилось, начальник? — спросила она тихо.
– Внук.
Громов поднял на неё лицо, мокрое от растаявшего снега и слёз.
– Умирает. Врачи отказались. Задыхается. Я знаю, ты можешь. Люди говорят, ты видишь. Спаси его. Возьми мою жизнь. Возьми всё, что у меня есть: погоны, дом, деньги, душу возьми. Только его вытащи.
– Он ангел, он греха не знает. За что ему?
Рада положила руку ему на голову. Её ладонь была горячей, сухой и жёсткой. Это прикосновение обожгло Громова, пронзило током до самых пяток.
– Встань, Виктор, — сказала она. Не гражданин начальник, не товарищ полковник, просто Виктор.
– Не предо мной на коленях ползать надо, перед ним ползай.
Она кивнула куда-то вверх, в тёмный и покрытый плесенью потолок.
– Я не верю, — прошептал Громов.
– Я никогда не верю.
– А придётся, — отрезала Рада.
– Потому что я не врач, я таблеток не дам. Я могу только попросить за него. Но просить мы будем вместе. Твоя кровь, твоя молитва.
Она убрала руку.
– Вставай, веди. Если суждено, выживет. А нет — значит, такова воля. Но бороться будем.
Громов поднялся, шатаясь, как пьяный. Он потянулся к наручникам, висевшим на поясе. Привычка въевшийся в подкорку. Рада перехватила его взгляд, усмехнулась горько.
– Что, закуешь? Чтобы не убежала.
Громов посмотрел на наручники, потом на неё и резким движением отшвырнул стальные браслеты в угол камеры. Они звякнули, ударившись о стену и затихли.
– Нет, — хрипло сказал он.
– Я тебе жизнь доверяю. Какие к чёрту цепи?
Он снял с себя тёплый бушлат на меху и накинул ей на плечи. Она утонула в нём, маленькая, худая, но странно величественная.
– Пойдём быстрее.
Они почти бежали по коридору обратно. Надзиратель на вахте выронил ручку, увидев эту картину. Начальник колонии, бледный, с безумными глазами, в одном китиле, и Зечка в его полковничьем бушлате.
–Товарищ полковник, вы куда? Это же нарушение!
– Молчать! — рявкнул Громов, не останавливаясь.
– Я её не брал. Ты никого не видел, понял?
– Так точно, – пролепетал тот, сползая под стол. Они выскочили на улицу. Метель усилилась. Ветер выл, как тысячи голодных духов. Громов распахнул дверцу машины, помог Раде забраться внутрь. Машина рванула с места, вздымая снежные вихри. Всю дорогу Рада молчала. Она сидела, закрыв глаза, и перебирала пальцами невидимые чётки. Громов не смел нарушить эту тишину.
Ему казалось, что в кабине УАЗа стало густо, плотно, словно воздух сгустился от напряжения. И только когда впереди показались огни города, Рада вдруг открыла глаза и сказала, глядя в темноту за стеклом.
– Спеши. Смерть у порога стоит, Ждёт, кого впустить. Невестка твоя ей дверь открыла.
– Как открыла?
Не понял Громов, холодея.
– Злобой своей открыла и равнодушием.
Страшнее яда нет, чем мать, которой дитя не нужно.
– Жми, Виктор, жми.
И Громов вдавил педаль газа в пол, молясь тому Богу, которого не знал, чтобы успеть захлопнуть эту дверь перед носом у костлявой. Дом встретил их тишиной. Не той благословенной ночной тишиной, когда мир спит, набираясь сил, а ватный, глухой, какой бывает в комнатах, где недавно вынесли покойника.
Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за спиной, отсекая вой метели, но Рада даже не поёжилась. Ей показалось, что она шагнула из честного мороза в душный склеп. В прихожей горел яркий свет, режущий привыкшие к тюремному полумраку глаза.
Алина стояла посреди холла, скрестив руки на груди. На ней был шёлковый халат, расшитый золотыми драконами. Лицо исказила брезгливая гримаса. Увидев свёкра, поддерживающего под локоть маленькую фигурку в огромном полковничьем бушлате, она отшатнулась, словно увидела прокажённую.
– Виктор Петрович, - голос невесты звенел, как натянутая струна.
– Вы в своём уме? Вы кого в дом притащили? Это же, это же уголовница, прямо из камеры.
Она демонстративно зажала нос надушенным платком.
– От неё же несёт. Тюрьмой, вшами, заразой, а там ребёнок! У Славика иммунитета нет, вы его убить хотите? Я полицию вызову, я мужу позвоню.
Громов не смотрел на неё. Он аккуратно снял с плеч Рады свой бушлаг и повесил на вешалку. Цыганка осталась в тонкой серой робе с номером на груди. Она стояла прямо, не сутулясь, и в этой жалкой казённой одежде выглядела величественнее, чем Алина в своих шёлках.
– Молчи, — тихо сказал Громов. Голос его был глухим, страшным.
– Ещё слово скажешь — вышвырну на мороз в халате. Алина поперхнулась воздухом. Она никогда не видела свёкра таким, всегда сдержанным, всегда корректным. Сейчас он напоминал медведя-шатуна, поднятого из берлоги. В его глазах плескалось такое тёмное бешенство, что слова застряли у неё в горле. Рада медленно повернула голову к Алине. Синие глаза цыганки скользнули по красивому ухоженному лицу молодой женщины. По её дорогим кольцам, по идеальному маникюру скользнули и не задержались, словно Алина была пустым местом, предметом мебели.
– Где он? — спросила Рада у Громова.
– Там.
Полковник кивнул на полуоткрытую дверь детской. Рада двинулась туда. Она шла бесшумно, ступая босыми ногами по дорогому паркету. Алина дёрнулась было преградить ей путь, но наткнулась на тяжёлый взгляд Громова и вжалась в стену, шипя, как рассерженная кошка.
– Если она что-то украдёт, если она его тронет, я вас засужу. Вы спятили, старый дурак.
продолжение